Книга Погрешность, страница 203 – Э. Шрайбер

Никто не ответил.

Я бросил вниз обломок льда — тот, что откололся у меня под коленом.

Он летел долго. Я считал.

На двенадцатом ударе сердца он перестал быть виден. Звука не было ни на двенадцатом, ни после.

Я считал до сорока, потом сбился, потому что понял, что уже не считаю, а просто смотрю.

Она была, по своему, красива.

И уродлива одновременно. Рваная, обожжённая, неровная, как рана, которую не зашили. Смотреть на это было неприятно, как неприятно смотреть на чужое увечье.

Но при этом её вид был завораживающий.

Я стоял и не хотел отворачиваться, и тут вспомнил слова Кассия, что он сказал ночью.

Я заставил себя смотреть на неё иначе и стал анализировать.

Не было пара, но явное тепло поднималось снизу. Над водой в мороз стоит пар, над полыньёй — столбом. Здесь ничего не поднималось, хотя снизу шёл свет и тепло, а значит, что-то там было тёплое или можно считать таковым.

Не было звука. Я бросил второй обломок, крупнее первого, и опять ничего не услышал.

И не было ветра, хотя должен быть перепад давления в таком месте. На открытом льду ветер шёл весь день, а над ямой он кончался — я видел, как позёмка доходит до края и останавливается, словно упирается в стену.

Три вещи, которые, по логике, должны присутствовать в таком месте, но их нет.

Я сложил их и получил то, что этого не может существовать. Или оно кем-то создано. Не выросло само, не намёрзло, не провалилось.

Отвернул меня Торкель. Просто взял за плечо и потянул назад, на два шага от края.

— Хватит, — сказал он.

Я посмотрел на него и увидел, что он на бездну не смотрит вовсе. Стоит вполоборота.

— Ты не смотришь.

— Я смотрел, пока ты считал, — сказал он. — Насмотрелся, хватит.

Кассий обошёл край дальше, чем я, и вернулся с двумя вещами.

Первая: с северной стороны есть уступ, широкий, шагов в сорок, выдающийся над самой ямой. Единственное место, откуда можно работать не с краю.

Вторая: лёд там должен быть тоньше.

Я спросил про уступ.

— Сорок шагов — это ширина. А длина?

— Шагов двадцать пять. — Кассий показал руками, как он лежит. — Дальше обламывается.

— Двадцать пять на сорок. — Я посчитал. — Полсотни человек должны поместиться, если драться.

— Пятьдесят и надо.

— А остальные?

— А остальные шестьсот стоят на большом льду и не дают этим пятидесяти умереть, — сказал он.

Он сказал это так буднично, что я не сразу понял, что услышал расстановку на весь оставшийся поход.

Я обошёл край ещё раз, уже с умыслом.

Уступов, годных для подъёма снизу, я насчитал у ближней стены четыре. Все четыре шли ступенями к северной стороне.

К той самой, где лежит наш уступ.

Я сказал об этом вслух, и Бродир переспросил дважды, и на второй раз я услышал в его голосе то, чего раньше не слышал.

— То есть мы полезем ставить твою штуку ровно туда, откуда они поднимаются, — сказал он.

— Да, — сказал Кассий.

— Другого места нет?

— С края её не поставить. Она не встанет и съедет.

Бродир посмотрел вниз, потом на меня, потом опять вниз.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я хотя бы знаю где буду стоять.

Шар он достал при всех.

До этого я видел его один раз, на верстаке, в темноте пустой мастерской, и с тех пор он лежал у Кассия, и Кассий о нём не заговаривал.

На свету бездны он выглядел иначе.

Старое дерево, тёмное, плотное, с той мелкой волной, какая бывает у стуженя, пролежавшего под водой.