Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 9 – Ксения Чернова

— Красиво? — спросила Тамара.

— Это слово маленькое.

Она улыбнулась.

— Большие слова оставьте для первой линейки. Там любят пафос, но только если он заслужен.

Алина Северова ждала у лестницы. Рядом с ней стояли две девушки из отряда. Одна — высокая, широкоплечая, с тёмно-русыми волосами, собранными в хвост, и улыбкой человека, который заранее знает, что победит в любой физической проверке. Вторая — ниже, темноволосая, с короткой стрижкой, в рабочем комбинезоне, завязанном на талии, и с таким взглядом, будто она мысленно уже разобрала меня на детали, нашла слабые места и составила акт дефектовки.

— Товарищ Воронцов, — сказала Алина. — Это Зоя Громова, инструктор физической подготовки. И Вера Кольцова, инженер-энергетик.

— Герой узла? — спросила Вера, не здороваясь. — Интересно.

— Что именно?

— Выглядите не как человек, который руками держал аварийный поток.

— А как?

— Как человек, который не понимает, почему ему дали чистую рубашку.

Зоя хмыкнула.

— Вера, не кусай с порога. Ему ещё стоять на линейке.

— Вот и проверим, умеет ли стоять.

Я посмотрел на них — на Зою, в чьём теле была сила без грубости, и на Веру, чья резкость почему-то не раздражала, а оживляла. Они тоже были в форме “Артека-2”, но каждая носила её по-своему. На Зое белая рубашка казалась частью спортивного снаряжения, готового в любую секунду пойти в движение; красный галстук лежал свободно, как вызов. На Вере форма уже успела стать рабочей: рукава закатаны, на пальцах следы машинного масла, значок приколот чуть криво, и это кривое положение выглядело более настоящим, чем любая идеальная симметрия.

— Алексей Воронцов, — сказал я. — Кажется.

Вера прищурилась.

— Кажется?

Алина ответила вместо меня:

— После нейротравмы допустима частичная дезориентация.

— Удобно, — сказала Вера. — Если что-то не знаешь, можно сказать “нейротравма”.

— Если что-то не знаешь, можно спросить того, кто знает, — сказал я.

Вера впервые улыбнулась. Недобро, но заинтересованно.

— Посмотрим, умеете ли вы спрашивать.

Мы пошли к центральной площади. Алина шла рядом, Зоя чуть впереди, Вера сбоку, Тамара и санитар остались позади. По дороге люди оборачивались на знак у меня на груди, и я видел не зависть и не подхалимство, а уважение. Это было почти невыносимо. В моём мире уважение давно стало либо лицемерием снизу вверх, либо услугой за статус, либо редкой личной роскошью. Здесь незнакомые люди смотрели на знак “Лучший работник Союза” и выпрямлялись, как будто мой труд действительно имел отношение к их жизни.

— Они знают меня? — тихо спросил я у Алины.

— Они знают, что вы сделали.

— А если я не помню?

— Труд не исчезает от того, что работник потерял память.

Эта фраза почему-то ударила почти до слёз. Я отвернулся к морю, делая вид, что смотрю на берег.

На центральной площади уже стоял отряд.

Двенадцать женщин. Все взрослые. Все разные. Все в светлой форме “Красной Зари”, стилизованной под старую легендарную пионерскую простоту, но лишённой детскости: строгий крой, знаки кадрового резерва, красные галстуки как символ не детского послушания, а взрослого выбора служить будущему. Они стояли полукругом у флагштока, и за их спинами море сияло так ярко, что казалось частью государственного герба.

Я увидел их не сразу по отдельности. Сначала — как удар красоты. Не той, которую продают, ретушируют и выставляют в ленту, а красоты здорового мира. Они были загорелыми, сильными, живыми. У кого-то волосы лежали строгой косой, у кого-то коротко открывали шею, у кого-то светились золотом на солнце. Одна смеялась глазами ещё до улыбки. Другая смотрела так спокойно, будто уже знала, какую тайну я прячу. Третья держала в руках планшет с чертежами. Четвёртая стояла с лёгкостью танцовщицы. Пятая — с тишиной врача. Шестая — с открытым солнечным лицом, от которого хотелось верить в сады, хлеб и детей будущего, хотя я сам ещё час назад был уверен, что умер.