В нашей маленькой прабабушкиной избе стоял тот особенный, ни с чем не сравнимый
дух настоящего домашнего покоя, который невозможно купить ни за какие деньги.
В печи весело, с мягким потрескиванием догорали березовые поленья, озаряя
побеленные стены теплыми золотистыми отсветами. На широком деревянном столе,
прикрытом чистой льняной скатертью, остывал тяжелый чугунный противень. Мы с
Верой только что вынули из духовки свежие пироги. Тесто получилось пышным,
воздушным, как пух, а по избе плыл густой, дурманящий аромат печеных яблок,
корицы, ванили и терпкой лесной брусники.
Вера сидела на лавке у окна, склонив голову над альбомом. Ее светлые волосы были
заплетены в аккуратную косу, на щеке алел след от красного фломастера — дочь с
упоением рисовала новогоднюю открытку с заснеженными елями и смешным пузатым
снеговиком.
Чуть поодаль, под кругом света от настольной лампы, сидел четырнадцатилетний
Антон. Сын читал толстую, пахнущую типографской краской книгу по устройству
дизельных двигателей, которую пару дней назад принес ему Давид. Антон даже дома
не снимал свои новые зимние ботинки — начищенные до зеркального блеска, они
стояли на половике у его ног, как символ его обретенной мужской уверенности. На
лице мальчика больше не было той колючей, затравленной злости, с которой он
пришел из школы месяц назад. Он оттаял. Расправил плечи, начал улыбаться и всё
чаще по-хозяйски осматривал избу, проверяя, не нужно ли подтянуть петли на
дверях или принести еще дров.
Я смотрела на своих детей, помешивая ложкой травяной чай в стеклянном заварнике,
и чувствовала, как мое измученное сердце наполняется тихой, благоговейной
благодарностью.
Всего месяц назад мне казалось, что моя жизнь разорвана в клочья, втоптана в
грязь вместе с предательством Макара и брошена умирать в этой полуразрушенной
избе. А сегодня здесь звенел детский смех, пахло сладкой сдобой, а в моей душе
цвела самая настоящая, запоздалая весна.
И причиной этого чуда был один человек.
Давид.
Я прикрыла глаза, вспоминая его лицо. Его суровые, правильные черты, теплые
серые глаза с золотистыми крапинками и те удивительные, сильные руки, которые с
одинаковой бережностью могли удержать трещащую потолочную балку, перехватить
удар летящей сумки в сельском магазине и стереть слезинку с моей щеки.
После вчерашнего поцелуя на заснеженном крыльце, после той темно-бордовой розы,
которую он принес мне сквозь снежную бурю, укрыв своим шарфом, во мне рухнули
последние сомнения. Я поверила ему. Поверила в то, что на свете еще существуют
настоящие, благородные мужчины, способные любить бескорыстно, защищать и ценить
женщину просто за то, что она есть.
Я открыла глаза, улыбнулась своим мыслям и достала из шкафа глубокую глиняную
миску с красивой синей росписью. Аккуратно, чтобы не обжечь пальцы, переложила
туда шесть самых пышных, подрумяненных пирожков с яблоками и брусникой. Накрыла
миску толстым вышитым полотенцем, сохраняя жар.
— Мам, ты куда? — поднял голову от книги Антон.
— Отнесу дяде Давиду пирогов к чаю, — мягко ответила я, натягивая шерстяные
носки и обувая мягкие войлочные сапожки. — Он сегодня весь день в мастерской
мерзнет, работает. Порадуем соседа.
— Передавай привет! — звонко крикнула Вера, не отрываясь от рисунка. — И скажи,
что я ему на открытке самую красивую елку нарисовала!
