И теперь второй мужчина — сказочно богатый, могущественный, циничный кукловод —
решил сыграть со мной в благодетеля. Купил земли моего бывшего мужа,
спроектировал для меня кабинет с видом на сосны и решил облагодетельствовать
«бедную Лизоньку» своими несметными богатствами.
Он купил мою жизнь. Купил, даже не спросив меня.
Слезы — горячие, злые, обжигающие — брызнули из моих глаз, мгновенно замерзая на
щеках ледяными кристаллами. Но я не издала ни звука. Врачебная выдержка и
женская гордость сработали на уровне инстинкта самосохранения.
Я не стала толкать дверь. Не стала врываться в мастерскую, кричать, швырять эти
проклятые пироги в лица холеных господ и требовать ответов. Я не доставила
Давиду Светлову удовольствия увидеть мою истерику и слабость.
Я медленно, ступая след в след по своим же собственным отпечаткам на снегу,
сделала шаг назад.
Затем еще один.
Развернулась и почти бегом бросилась прочь со двора, прижимая остывающую
керамическую миску к груди, как спасительный щит.
Морозный ветер яростно хлестал меня по лицу, лунный свет казался
мертвенно-бледным, а скрип снега под ногами звучал как погребальный звон по моим
едва зародившимся, растоптанным чувствам.
Я влетела на крыльцо своей избы, рывком распахнула дверь и шагнула в темные
сени. Задвинула тяжелый железный засов и прислонилась лбом к ледяному
деревянному косяку.
Плечи мои судорожно затряслись от беззвучных, раздирающих грудь рыданий.
Пирожки в миске окончательно остыли, превратившись в холодный, никому не нужный
ком.
Макар предал меня грубо, в открытую, разменяв нашу семью на молодую любовницу. А
Давид… Давид обманул меня стократ больнее. Он украл мое доверие, надев маску
простого человека, заставил мое замерзшее сердце биться снова — и всё это
оказалось лишь декорацией к его грандиозному бизнес-проекту.
Я вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони. Подняла подбородок и глубоко,
прерывисто вздохнула.
С меня хватит.
Я выжила после предательства мужа. Выживу и сейчас. Я не стану игрушкой в руках
олигарха, решившего поиграть в спасителя. У меня есть мои дети, моя профессия и
моя чистая совесть. А свою гордость и независимость я не продам ни за какие
миллиарды мира. Никому и никогда.
(от лица Макара)
Мороз в двадцать пять градусов не просто пробирал до костей — он убивал этот
дом.
Газовый котел в подвале окончательно заглох еще вчера в полночь, когда газовая
служба перекрыла магистральный вентиль на границе участка за неуплату. Огромный
двухэтажный особняк из красного кирпича, который я с такой гордостью строил,
чтобы утереть нос всему Красному Яру, стремительно вымораживало. Батареи остыли,
превратившись в ледяные чугунные гробы. На стенах в углах проступил белый,
пушистый иней, а пар от моего дыхания стоял в гостиной плотным, неподвижным
облаком.
Я сидел на краю засаленного дивана прямо в зимней куртке и валенках, судорожно
сжимая в окоченевших пальцах граненый стакан с остатками паленой водки. В горле
пекло, голова гудела от тяжелого похмелья, но алкоголь больше не согревал.
Внутри меня была только черная, липкая, сковывающая все органы паника.
Вдруг за окном раздался тяжелый, натужный скрежет металла.
Я вздрогнул, расплескав водку на колени, и бросился к окну, ногтями соскабливая
плотную ледяную корку со стекла.
