Книга Бродский, Басманова, третий, страница 142 – Рамиль Халиков

А ведь, бывало, и не возвращался совсем. Это было даже хорошо — боялась явить перед ним слабость в виде лютой бессонницы; в виде тех, наконец, ночных слез, переходящих поутру в безмолвные спазмы.

В какой-то момент Иосиф и вовсе исчез, причем — примета, говорящая о многом — вместе с печатным агрегатом от Фриды. Пропал и его и «неприкосновенный запас» американских сигарет.

Это была пора, когда начинаешь прозревать, что ты для него пусть и главная, но не единственная. Что существует еще список тусклых женских имен, перечисление через запятую в какой-то записной книжке — имена, телефоны, и за каждой строчкой некая быль. Твоя история — очередная. Нет, она и раньше признавала, что есть еще юбки, которые он задирает, и ноги, которые раздвигает — и мерзко, мерзко закрывая глаза, двигается в них. «Он творец, ему это нужно», — утешала ее Норка. В какой-то мере даже соглашалась: поэту нужна свежесть чувств, острота обладания новой жизнью и новым телом, пусть это и невыносимо для той, кто рядом. С первых дней отношений осознавала и закрывала на это глаза: Иосиф ей не вполне верен.

Но крутить роман — вот так открыто, на глазах у всех, когда твоя женщина только-только вошла в беременность? Что скажешь на это, верная подруга Норка? В отчаянии пронзала себя вопросами — насколько ты вообще важна для него? Действительно ли твоя история — главная в его жизни?

Марина в те дни замкнулась, отгородилась — от друзей, родителей. Особенно от последних — нет, никто не попрекал, но было невыносимо читать в их глазах ту извечную родительскую правоту: мы же тебя предупреждали! Объявился однажды Бобышев, узнав откуда-то телефон ее пристанища, говорила с ним сухо, видеть не пожелала. Иосиф пытался прорваться сквозь очерченный круг, настойчиво вызванивал, но, услышав его голос, Марина молча клала трубку. Однажды явился лично, к полуночи, навеселе, но лишь затем, чтобы во всем обвинить ее саму:

— Мы съехались, да. Но знаешь что, Мэри? Меня все не покидало ощущение, что ты не здесь, не здесь… Нет, ты не здесь! Ты будто осталась в своем танцевальном зале. Ты словно живешь в каком-то внутреннем танце, замкнута, нелюдима. Наедине сама с собой. Понимаешь, да? Вот ты делаешь движение — и каждое твое па для меня было раньше счастьем. А сейчас я чувствую только боль. И твой танец теперь — он медленно меня убивает.

Спросила, медленно закипая:

— Не находишь, что перед тобой танцую не я одна?

Выпалил предсказуемо:

— Но люблю-то я только тебя!

Ответила не сразу, но ответила, стараясь быть спокойной:

— Иосиф, милый, вижу, видела — любишь. Но ты не можешь входить в другую — и быть при этом со мной.

Иосиф сидел растерянный, кажется, понимая, что может ее потерять. И в этот раз — навсегда. И да, ей хотелось, страстно хотелось прогнать его уже тогда. Что там полагалось произнести древней римлянке, когда та расторгала брак? Вспомнила Виньковецкого; вот что было должно сказать: «Твои вещи тебе — я ухожу». Но в животе мягко толкнулся ребенок, какая-то трепетная волна прошлась по всему телу — и готовая вырваться было фраза осталась тогда при ней.

Осенью она родила. И даже тогда Бродский оставался верен себе — себе, себе, но не ей! — до зимы метаясь меж двумя, Мариной и Вероникой. Совсем не удивительно, что первая из них решила, что к их сыну он никакого отношения теперь не имеет: фамилия его будет Басманов, отчество — Осипович. «Что это все значит? — кричал Иосиф. — Ты что, родила от Мандельштама?»