Книга Бродский, Басманова, третий, страница 144 – Рамиль Халиков

В квартире хлопнула дверь. Родительница и ее внук завозились в прихожей, раздеваясь — и даже оттуда дохнуло благодатью двух усталых людей, старого и молодого, обретших, наконец, покой своего дома. Раздался топот детских ног, на пороге танцевального зала, строя радостные гримасы, объявился Басманов, сын Иосифа.

— Андрейка! — выдохнула Марина.

И широко раскинула руки навстречу.

1.

Год 1972-й начался со звонка — а встречала его Марина у верной Норки. За новогодним столом сидела в том умиротворении, какое дает ясное понимание, как пройдет завтрашний день. И послезавтрашний. И тот, что через месяц. Было ощущение: вот новогодняя ночь, что наконец-то пройдет без событий — в блестках, мишуре и пустоте. Была в этом уверена, даже несмотря на то, что на соседнем стуле, не без умысла, обретался бородатый актер. Ее тарелка с розочкой, его — с синим силуэтом моряка. Приборы оказались рядом как бы случайно, но оба знали, что нет: их стулья сошлись за столом в порядке, определенным не судьбой, но твердой рукой Элеоноры. Марину, одинокую женщину с ребенком, что называется, «сводили»: служитель Мельпомены был холост, перспективен, «играет главные роли», наконец — «ты ему нравишься, очень».

И ведь этот актеришка успел Марине даже приглянуться. Выпив водки, все ронял тяжелый взгляд на ее бедра. Тоже выпила — ясная голова, но хмельное, дурное тело. Когда пересеклась с ним взглядом — возникла было даже волна сладостного согласия относительно ближнего будущего. Впрочем, тут же ее подавила: нет и нет. Только счастливая пустота… Эта ночь пройдет иначе: с бабьими разговорами на кухне, с ранним уходом в синеющее морозное утро. Говорили с соседом о разном, но запомнилась лишь пара фраз. Конечно, знал, кто она и чьей неверной подругой была, спросил о Бродском. Хотел знать — почему?

Ответила дрогнувшим голосом, припоминая измены Иосифа:

— Причины нашего разрыва были на его стороне.

— Но изменили-то вы.

— А потом и я.

Не смотрела на служителя искусств, но почувствовала, как под столом — словно бы участливо — тот накрыл ее кисть своей. Вздохнула, поразмышляла, но руку не отвела. Мужчина перевел пальцы на бедро, осторожно повел ниже. Брезгливо сбросив чужую длань с колена, Марина приподнялась и весело выкрикнула столу:

— Выпьем!

Осушила бокал и лишь тогда решилась: быть. Пусть и пустым, незначительным событиям в эту ночь — но быть. И уже не важно, кто потом вышел первым в ту соседнюю, пустую и темную комнату. Актер вжимал ее силуэт в белую стену, вкус его водочных поцелуев был и мерзок, и приятен одновременно — мужская, дикая, подчиняющая себе сила. Уже задыхалась, предвкушая его тело в своем — через час, другой, но это будет. Ну а потом вдали затренькал телефон, следом явилась осторожная Норка, тянущая за собой провод. Зажав трубку, глянула за плечо, нервно и даже как-то затравлено произнесла:

— Тебя.

Отвлеклась от актера. Степенно оправляя одежду, успокаивала дыхание — нельзя дышать в трубку загнанной лошадью. С веселой злостью подумалось — верно, Бродский о ней вспомнил. И вроде бы все между ними в прошлом. Но стоило в ее жизни случиться такой вот блудливой минутке — и будто одуревал, непременно звонил, словно чувствовал присутствие рядом с ней чужого самца. Вот и сейчас: выпил, должно быть, отвлекся от одной из своих шлюх. Затянул, подвывая, свежий стишок — прежде непременно уверив присутствующих пьяненьким голоском, что тот написан под рождество. Потом задымил блаженно сигаретой из пачки с верблюдом — выдыхая в потолок. И лишь потом — вздрогнул, изменился лицом, вспомнил о ней. Все именно в такой последовательности. Марина все же спросила, прежде чем принять трубку: