Книга Бродский, Басманова, третий, страница 143 – Рамиль Халиков

И ведь даже не она, Марина, а кто-то из друзей надоумил поэта — Ося, пришла пора выбирать. Декабрьским вечером, ближе к новогодним праздникам, вновь к ней явившись, он несколько напыщенно зачитал стих прощания — расставания с той, другой: «Прощайте, мадмуазель Вероника». Но это им не помогло. Пожалуй, Иосиф сделал только хуже, в ней тогда окончательно что-то надломилось: стих, разлетевшись в списках и мгновенно ставший популярным, в каком-то смысле утвердил навечно и его измену, и ее боль.

Новый год встречали порознь. В первые дни 1968 года Ося явился с подарками для младенца. Как многое из важного случалось у нее в январе, не изменилось ничего и в этом: даже не развернув сверток, Марина объявила об окончательном разрыве. Все же пригодилась, пригодилась та фраза, которой римские матроны отправляли в отставку незадачливых мужей. Дачная подружка Динка встретила бы эти слова со вздохом, но Виньковецкий, скорее, с восторгом: ритуал римской свадьбы свершил свой круг.

— За подарки спасибо, я посмотрю, — сказала Марина. — И вот что, Иосиф… Твои вещи тебе — я ухожу.

Иосиф, конечно же, сразу все понял. В критические моменты жизни его лицо «семафорило», как он выражался — то заливалось краской, то мертвенной бледностью: и в тот миг ей это даже понравилось. Все еще осмысляя ситуацию, он быстро кивнул — тем характерным для себя, преувеличенным, исполненным недорогого трагизма кивком (и как это раньше не замечала в его мимике фальшь?). Выдержал добротную театральную паузу. И стал говорить что-то в ответ, торопливо, жалко, комкая слова — не слушала, да и он понимал, что его уже не слышат.

Но вот что высказала ему напоследок сама:

— Ося, ты изменился. Изменился за последние годы. Знаешь, что меня в тебе когда-то привлекло? Твоя дикая потребность в любви (и мне, девице, казалось, что я смогу тебе ее дать). Ты был сыт по горло той родительской брезгливой любовью, как любят свое родное, но неудачливое. Да, это была потребность в любви — но любви иной, настоящей, восторженной. Не понимала тогда, но хорошо осознаю теперь: ты не смог стерпеть, когда я от тебя отвернулась. Потому что это отшвырнуло тебя к тем болезненным истокам самого себя. К тому иссохшему руслу отчаяния, на берегу которого, скрючившись, ты был почти уверен в собственном ничтожестве. Я полюбила тебя за потребность в любви, которая превратилась у тебя позже, после Норенской — прости за откровенность — в потребность толпы. А значит, я тебе уже не нужна.

Произнесла ли она ему тогда эти фразы? Или же, спохватившись, прокричала уже про себя, когда Бродский ушел? С юности повелось: сначала яростно проговаривала про себя, чтобы потом высказать вслух. Но успела ли?

Пожалуй, уже неважно.

Закончив с утренним туалетом, Марина сидела за столом в большой комнате, словно окаменев, в благостной прострации человека, оказавшегося в выходной день наедине со своей квартирой. Спокойно ждала сына — мать забрала маленького Андрейку к родственникам с ночевкой, обещали вернуться днем, а значит будут вот-вот. А завтра приедет из командировки и отец. Семья вновь воссоединится, и ведь это важно: да, у нее есть семья. Пусть и без Иосифа, что раньше казалось немыслимым, но семья.

Была сосредоточена, вся в себе, все еще перебирая сцены из прошлых дней… Не пора ли остановиться? Пора, Ося, пора.