Книга Бродский, Басманова, третий, страница 43 – Рамиль Халиков

Вышли к сумеркам, бежали среди деревьев, счастливые, задыхаясь от смеха. Наперегонки предложил Иосиф — опаздывали — но вскоре уже кричал:

— Подожди, Марина, стой… Ну нельзя же так быстро!

— Догоняй!

Отдаляясь от нее все дальше, слабым голосом он вскричал:

— Да погоди же ты… Марина!

А ведь и вправду, зря она так: у Оси больное сердце. Ждала его, прижавшись спиной к дереву. Вспоминала их странную «римскую свадьбу» — вот уж, действительно… Жена она ему или не жена? Дыша учащенно, то ли от бега, то ли от волнения, Иосиф сказал:

— Даже во снах иногда вижу, как бегу за тобой. Бегу — а ты проворная, как лиса, и только хвост мелькает впереди в кустах. Бегу и не понимаю — кто я? Охотник или его борзая? Ни лап своих не вижу, ни ног. Понимаю только, что ты далеко впереди — и не могу, не смогу уже догнать. Вот ведь ужас.

Два месяца прошло после латинского обряда, а они о нем и не вспоминали. Ося мог говорить с ней о снах, но никогда — о яви, имевшей быть в новогоднюю ночь. Если и жена она ему, то бутафорская, римская. А может это и хорошо?

— Так я у тебя прописалась в кошмарах?

— В кошмарах, факт, — сказал с отстраненной улыбкой. — Но знаешь, Марина, я не против — лишь бы этот морок там, во снах, и оставался…

После шли шагом медленным — конечно же, опоздали. И лишь зашли во двор — как с крыльца торопливой походкой спустился человек: в полушубке, при этом без шапки. Он словно искал удобства, хотя в этом доме они, несомненно, имелись.

— Деметр! — обрадованно молвил Иосиф.

Бобышев был ей уже знаком — их представили летом. Ближе к зиме он стал как-то особенно часто появляться в окружении Иосифа. Какого-то огромного впечатления он на нее не произвел, но облик запомнился: ладный, с совершенно русским лицом и русскими же, чуть залихватскими, повадками. Родителям такой бы понравился — в иной ситуации, не будь она с Иосифом, ей, вероятно бы, тоже. Привлекал, впрочем, не столько сам, сколько его стихи — пару раз она бывала на их совместных с Иосифом поэтических вечерах. Это был тот путь принятия поэта, когда вслушиваешься в строфу, а затем, не без удивления, начинаешь приглядываться и к автору. Читал Дмитрий ярко, звонко, с напором и волнением, от которых и сам начинаешь ощущать душевную дрожь. И еще: в его манере декламации была легкая эстетская нотка — слова он произносил, словно бы откидывая их от себя, делая это с небрежностью и с несомненной верой в правоту каждого из них.

Одно из представлений запомнилось особо. Иосиф в тот день был в ударе, на него было приятно смотреть — подхватив строку, он впадал как бы в транс, самоотстранялся от зала; его рифма становилась словно бы невидимым воздушным молоточком — с легкой монотонностью он бил им в одну и ту же воображаемую точку. Стиль Бобышева был иным: поэт декламировал, блуждая глазами по залу, перебирая, даже ощупывая зрителя взглядом. Он словно бы искал опору в слушателях — легкая неуверенность в его облике трогала и, пожалуй, очаровывала.

А запомнилось вот что: сразу утвердив свой взор на Марине, поймав ответный, он уже ее не отпускал — читал, глядя лишь на нее. Больнее другое: она завороженно смотрела в ответ, пребывая словно в мороке. Лишь на финальной строке пришла в себя, тряхнула головой, не понимая своего состояния. Осторожно огляделась по сторонам — заметил ли кто еще? Понимала: чтец-то точно это отметил.