Книга Бродский, Басманова, третий, страница 44 – Рамиль Халиков

И вот они вновь зацепились глазами в прихожей, освобождаясь от зимних одежд. Стояли близко и это было тревожно — не выдержав, отвела взгляд. Разговор приятелей был быстр — перебрасывались словами, словно играли в пинг-понг. Слушала отстраненно, лишь краем уха, как речь вдруг зашла о Басмановых.

— Оцени, Деметр: в их семье не признают электричество, — Бродский щелкнул пару раз выключателем. — Едят, стираются, ругаются: все при свечах!

Дмитрий, чуть улыбаясь, продолжал смотреть на нее прямо.

— Вот и я учусь теперь жить при свечах! Да что там, бывает и лучину запалю! Пытаюсь быть ближе к семейке. Авось возьмут за славянина…

Была в смятении от едкой иронии, но виду не подала.

— Это правда, Марина? — спросил Бобышев.

— Вы о свечах? И да, и нет…

Немного подумав, продолжила серьезно, стараясь сбить Осю с шутливой тропы:

— Электричество, знаете ли, портит глаз художника. Меняет цвета. Не замечали? Присмотритесь. А ведь для нас так важна палитра, сочетания цветов, их оттенки. Включишь лампочку Ильича, и синий уже не синий.

— Заметь, Деметр, наши люди, наши: лампочка Ильича, видите ли, им не по нраву. Да они практически против большевиков!

— Нет, не против. Но с электрическим светом — ведь это правда. Взять красный, — отметила краем взгляда, как расцвел в ухмылке Иосиф, готовый выдать очередную остроту: — Да, красный! Когда под лампочкой, алый словно бы жалит глаз. По-настоящему цвет раскрывается лишь в естественном освещении. Лучше всего — утром! Нет для художника ничего лучше утреннего солнца. Вот почему так важны окна…

Вечер меж тем находился в разгаре — в прихожую неслись размеренные модуляции мужского голоса, декламирующего стих. Вошли на просторную, хорошо протопленную веранду, заполненную людьми. Пробрались, за спинами присутствующих, в уголок, к деревянной кадке с разросшимся кустом. Их не заметили — казалось, все были увлечены невидимым противоборством, почти драмой, развернувшейся в эти минуты на даче.

В центре веранды восседала в кресле крупная седовласая женщина с пухлым лицом: Ахматову, конечно, узнала сразу. Сидела с царственной осанкой, как на троне, почти не касаясь спинки, с печатью величавого участия на лице — и как соринки возле магнита, группировалась вокруг малая толпа юных. Перед ними в позе чтеца стоял поэт. Выставив ногу в узкой брючине, бледный лицом, чуть запрокинув голову, он декламировал, почти выпевал свои строфы. Анна Андреевна слушала его с нетерпением, словно бы молодой человек успел наскучить.

— Громче, — сказала Ахматова. — Пожалуйста, читайте громче.

Запнувшись, тот возвысил голос, безнадежно ломая интимные интонации, которых, очевидно, требовала его поэзия.

— Еще громче — я же прошу! — повторила Ахматова

— Чуть глуховата, возраст, — шепнул Марине на ухо Иосиф.

Декламатор возвысил тон — его вирши стали походить и вовсе на причитания.

— Неплохие стишата, нравятся старухе, — снова склонился к ней Иосиф. — Если просит громче — значит точно понравились.

— А где хозяин дачи?

— Где-то здесь. Он весьма удобен. Приглашает на чтения, но сам практически незрим.

— Тогда бы и Яша мог прийти.

— Ну уж нет. Этот адрес он игнорирует из принципа.

Закончив с декламацией, поэт горестно рухнул на плюшевый диванчик. Ничего не сказала Ахматова, лишь кивнула — но это был продолжительный, одобрительный кивок, означающий признание. Сразу оживилась и ее свита, в комнате послышался гомон, поэта утешали, но тот отмахивался, донеслась фраза: «Ну не могу я так громко! В поэзию надо вслушиваться. А это? Как будто навязываешь себя».