Книга Бродский, Басманова, третий, страница 72 – Рамиль Халиков

Из кабинки вышла чуть не плача. Взглянула на Марину:

— Он сволочь. Сволочь!

Сказала с ненавистью, будто и Марина, с ее услужливыми двумя копейками, была сообщницей тому собеседнику. Гордо выпрямившись, зашагала по улице. Пока шла, пару раз обернулась, окидывая взглядом будку, улицу, на которой она стояла. Будто старалась запомнить, навсегда утвердить в воспоминаниях этот час. Марина чувствовала — этот день запомнится и ей самой.

Вошла, наконец, в телефон. Сняла трубку, нагретую чужим горем. Автомат проглотил «двушку», и для кого-то это обернулось катастрофой. Сейчас заглотнет еще — к чему, к чему это приведет? Знать бы. Краем взгляда заметила — у прозрачных дверей автомата нарисовалась, замаячила чья-то глухая тень, как привратник у врат ада. Повернула голову: переминаясь с ноги на ногу, молодой человек посматривал на нее нетерпеливо, в щепоти руки почти религиозно зажат медяк. Тоже торопится, тоже, вероятно, любовь. Увидела себя его взглядом — девушка, трубка, зажатая у уха, собеседника не видит, но смотрит перед собой предельно внимательно, и рот уже приоткрыт, готовый заговорить в ответ…

Бобышев не отвечал. И готова была уже положить трубку, прекратить эти бесполезные, бегущие вдаль гудки — почему вообще решила, что он дома? — как в трубке что-то щелкнуло, и голос Дмитрия произнес:

— Да? Я вас слушаю.

Дмитрий представлялся ей циником, но сейчас, в интерьерах своей комнатушки, он выглядел, скорее, растерянным подростком, напрочь сраженным визитом красивой дамы. Марина сидела с прямой спиной на стуле, который в суете даже не был ей предложен — нашла, утвердилась на нем сама. Стиснула руки на сумочке, лежащей на коленях, чувствуя тяжесть вложенной в нее книжицы. Хозяин суетливо метался вдоль стен своего жилища, переставлял вещи — не столько, впрочем, приводя комнату в порядок, сколько делая вид. В финале тщетных усилий зачем-то повернул лицом к стене огромную картину: красные арбузы, желтые лица.

— Зачем вы ее отвернули? — спросила Марина.

— У вас тонкий вкус. А это полотно… Знаю, вам такое не нравится.

Пожала плечом.

— Люблю этот холст — да комнатка маловата, — сказал Дмитрий. И улыбнулся. — Знаете, почему он такой огромный?

— И почему же?

— Это Целков. Не художник, а счетовод. Стоимость своих художеств он измеряет исключительно в квадратных сантиметрах.

— Шутите?

Говорила, отвечала, смотрела на него — ведут совершенно не тот, ненужный им разговор. Она должна сейчас вынуть книгу. Когда будет дарить — нужно сказать что-то двусмысленное, но так, чтобы ему стало понятно. Ну а потом как пойдет.

— Абсолютно нет. Вначале измеряет площадь рулеткой. Затем долго высчитывает результат на арифмометре, старинном таком, еще дореволюционном. Следом объявляет стоимость — и цена окончательная, торговля исключена!

— Решились купить? — сказала холодно, скучающе.

— Говорят, живой классик!

Взглянула еще раз на отвернутое к стене полотно, вспомнила: арбузные ягоды рисованы были на нем с любовью, но вот лица — с ненавистью. Наконец, все успокоилось в этой комнате — вещи и предметы, замер воздух. Успокоился и сам Бобышев напротив нее, на стуле, стоящем в опасливом отдалении, — на расстоянии, максимальном для крохотной комнатушки.

В глазах хозяина стыл немой вопрос — следовало объясниться. Но что она могла сказать? Спокойно и откровенно на него глядя, не оправдываясь, принялась рассказывать: