Книга Бродский, Басманова, третий, страница 82 – Рамиль Халиков

Сцена, которой предстояло принять поэтический ринг, представляла собой небольшое возвышение над уровнем пола, совсем как эстрада в ее квартире. Бродский успел на нее забраться, зачем-то пробуя ногой. Вдруг, по-мальчишески быстро, вскинул голову: над подмостками красовалась деревянная голова оленя, торчащая из стены. Напротив — мастерски исполненная голова буйвола в яростном реве.

Меж ними, на небольшом пятачке, стояло вразброд несколько стульев — здесь поэты готовились к выступлению. Вот и Бобышев, задумчиво перебирающий листочки своих рукописей — издали отдающие желтизной, словно состарившиеся в древнем зале. Смотрела на него украдкой, осмысливая последний разговор. Неожиданно поднял голову — их взгляды пересеклись. Отвела глаза в сторону, но поздно — заметила, что Дмитрий пробирается к ней.

Вальяжно воцарился рядом, почти коснувшись рукой ее ладони:

— Вспомнилась одна занимательная деталь… Насчет той вазы богдыхановой.

Невольно взглянула на сцену — Бродский нервно смотрел на них. Смотрел, застыв в нелепой позе на подмостках, будто двинулся, пошел за чем-то да так и забылся, застрял в каком-то движении. Марина ярко переживала неуют момента — Дмитрий вновь оказался рядом, а Бродский снова вдалеке, маячит, как неприкаянный, претерпевая момент ревности. И бросил бы все, направился бы к ним, изобретая на ходу шутку — да гордость не позволит. Впервые пожалела, что пришла. Нетерпеливо спросила:

— Так что за деталь?

— Когда царь богдойский преподносил любовнице подобный сосуд, как правило, это был презент с двойным дном. Не просто подарок, но и напоминание.

— О чем?

Марина все еще косилась на сцену, Бобышев сделал паузу, тоже глядя на Бродского. Вдруг поняла, он медлит специально — чтобы позлить Иосифа.

— О верности, конечно! Если возлюбленную богдыхана ловили на измене — незадачливых любовников убивали, а кровь сливали в ту самую вазу.

Попыталась изобразить насмешливое удивление:

— Стало быть, так вершилось возмездие — если не угадала с выбором цветка?

— Да. Вот поэтому-то объем этих ваз был рассчитан как минимум на литраж крови двух невысоких китайцев эпохи Мин.

— Какое потрясающее знание тонкостей эпохи, товарищ экскурсовод. Кровь в жилах, простите за тавтологию, стынет от вашей эрудиции.

Улыбнулась и спохватилась: все же их диалог не очень хорошо выглядит в глазах Иосифа, — они словно флиртуют. Решительно добавила:

— Дмитрий, вам пора на сцену.

Вечер поэзии был в разгаре. Поэты поочередно выходили на сцену — и перед тем, как начать, каждый, в одинаковой манере, вскидывал подбородок, обнажая перед зрителем горло. Марина, впрочем, смотрела на подмостки почти равнодушно — даже когда выходил Бродский. И тем более — Бобышев. Уставала от потока ярких, специально подогнанных друг к другу слов; поэтические выступления быстро слились в одну серую, монотонную, словесную нить. Утомлял и Иосиф — со своей характерной, вибрирующей манерой подачи строки.

Постепенно выбывали слабейшие. На сцене, в соответствии с реакциями зала, остались двое — Бобышев, Бродский. Две буквы Б, разделенные пространством сцены, словно запятой. Они и стояли сейчас, как два дуэлянта, настороженные, по-особенному внимательные друг к другу. Когда, выдвигаясь в центр эстрады, начинал читать один, другой не без ревности прислушивался к плодам чужого вдохновения. Бобышев старался использовать софиты — выгодно встав под световой поток, драматически отсвечивая бледным лицом, читал проникновенно и взволнованно. Чеканил слово, как комсомолец, впечатывал в зал строфу, лишь изредка заглядывая в листочки. Бил, словно пытаясь обойти глаголом и самые дальние ряды зала — там, где сидела она — добраться и до самых неуступчивых сердец. Но лишь заканчивал финальную строку, как Бродский пружинисто делал шаг вперед, — с ехидной улыбкой, как ковбой, готовящий ответный выстрел, знающий, что он-то не промажет.