Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 117 – Евгений Ключников

— Мое имя?

— Да.

— Где?

— В черновиках по фонду, в распоряжениях о возможной передаче доли, в одном письме, которое пока не удалось восстановить полностью.

— Письмо от мамы?

— Возможно.

Она резко отодвинула стул, но не встала. Просто не смогла сидеть как прежде.

— Вы знали, что там мое имя. Знали, что мама связана с фондом и Рустамом. Знали, что отец меня вырезал. И все равно молчали.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не знал, кто вы для него: жертва, приманка, соучастница по незнанию или человек, которого он убирает с доски. Теперь знаю чуть больше.

— И кто я?

Он посмотрел на нее спокойно.

— Пока — человек, которого долго держали в темноте и который очень зол на лампу, потому что свет режет глаза.

Ася хотела злиться. Правда хотела. Но образ был таким точным, что она только закрыла глаза на секунду.

— У вас невыносимо меткий язык.

— Это не всегда помогает.

— Заметно.

Она снова села ровнее.

— Вы могли сказать мне про мое имя раньше.

— Мог.

— Но не сказали.

— Нет.

— И я должна теперь спокойно завтракать?

— Нет. Но завтрак уже почти закончился, так что требование запоздало.

Ася неожиданно рассмеялась. На этот раз громче. Нервно, зло, но по-настоящему. Дамир смотрел на нее, и в его глазах тоже мелькнуло что-то похожее на смех, хотя лицо оставалось серьезным.

— Вы чудовищно раздражаете, — сказала она.

— Это взаимно начинает становиться полезным.

— Как раздражение может быть полезным?

— Пока вы злитесь, вы думаете. Когда вы только боитесь, думают за вас.

Она замолчала.

Вот опять. Среди колкостей, черного юмора и почти невыносимой прямоты он вдруг бросал фразу, которая ложилась внутрь тяжелым, правильным камнем. Пока она злится, она думает. Когда боится — думают за нее. Так и было. Отец всю жизнь делал ее страх удобным. Страх за мать, за дом, за репутацию, за собственное “без меня ты никто”. Милана пыталась сделать удобным страх перед Дамиром. Лариса — страх быть неблагодарной и глупой. А Дамир, как ни странно, постоянно злил ее. Возможно, это тоже было расчетом. Возможно, частью его странной стратегии. Но злость действительно возвращала ей голову.

— Не делайте вид, что специально меня спасаете раздражением, — сказала она.

— Не буду. Я раздражаю людей естественным образом.

— Очень верю.

Он налил еще кофе. Себе. Потом взглянул на ее чашку.

— Чай?

Ася молча подвинула чашку.

Он налил.

Это был небольшой, почти домашний жест. Не красивый. Не романтичный. Но после разговоров о старых договорах, замороженных активах, смерти Рустама и имени Анастасии в исчезнувших документах он почему-то стал заметным. Чай. Завтрак. Враг напротив, который знает слишком много, скрывает слишком много, раздражает до зубовного скрежета и все же наливает ей чай, не забирая права спорить.

— Если я подпишу брачный договор, — сказала она, — это ускорит доступ к архиву?

— Часть процедур — да.

— Поэтому вам выгодно, чтобы я подписала.

— Да.

— Но вы не давите.

— Вы стали бы сопротивляться сильнее.

— Значит, не давите из расчета.

— В том числе.

— И из санитарного минимума?

Уголок его губ дрогнул.

— Вы запоминаете мои неудачные формулировки.

— Они самоврезающиеся.

— Хорошо. Не давлю еще и потому, что если вы подпишете договор из страха, ваш отец победит даже в моем доме. Мне это не нравится.