Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 200 – Евгений Ключников

Она не ответила.

Просто показала экран Дамиру.

Он прочитал.

— Что хотите сделать?

Ася посмотрела на письмо в руках Грановского, на папки, на флешку, на серое здание бывшего Nordkap, на Дамира, лицо которого все еще хранило след слов “Рустам почти успел”.

— Ничего, — сказала она. — Пусть подождет.

Дамир почти улыбнулся.

— Хорошее решение.

— Не хвалите. Я могу привыкнуть.

— Поздно, — сказал он тихо.

Она услышала.

Снова.

И на этот раз не сделала вид, что нет.

В машине после Nordkap Ася молчала так долго, что даже Дамир перестал задавать вопросы глазами.

Сначала он пытался. Не словами — словами он, как ни странно, не давил. Он сидел рядом, в темной куртке, с усталым лицом после лесной ночи, после банка, после сейфа номер семнадцать, после письма, которое, казалось, переписало не только прошлое, но и воздух между ними. Он иногда поворачивал голову, проверял, как она держится, не побледнела ли слишком резко, не дрожат ли руки, не собирается ли она вдруг открыть дверь на ходу просто потому, что внутри стало тесно. Но Ася смотрела в окно. На мокрый город, на серые дома, на людей с пакетами, на светофоры, на автобусы, на обычную жизнь, которая нагло продолжала происходить после того, как ей сообщили: ее мать, возможно, не погибла случайно, Рустам Воронцов, возможно, умер по той же цепи, а среди людей, чьи подписи и решения стояли в этой грязной схеме, фигурировал Виктор Сергеевич Лебедев.

Отец.

Не просто плохой отец. Не просто холодный, властный, шантажирующий памятью матери. Не просто человек, который выдал дочь замуж вместо Миланы, потому что так было удобно семье. После сейфа номер семнадцать это слово стало тяжелее. Отец мог быть частью преступления, которое разрушило Воронцовых, убило Рустама, стерло Елену Андреевну из финансовых документов, сделало Асю чужой в собственном доме и много лет держало правду в виде папки, которой можно ударить по дочери за семейным ужином.

Она пыталась думать юридически. Как Грановский. “Фигурирует”. “Требуется экспертиза”. “Письмо не является доказательством убийства”. “Подлинность документов нужно установить”. “По-человечески — да, доказательно — возможно”. Но человеческая часть не слушала. Она слышала только одно: если отец причастен к гибели брата Дамира, то Ася сидит рядом с человеком, чью жизнь разрушил ее род. Если отец причастен к смерти матери, то она сама — дочь человека, который не просто предал жену, а потом годами воспитывал дочь в тени собственного преступления. Если банкротство Воронцовых было искусственным, если подписи подделаны, если Рустам и Елена пытались соединить доказательства, то брак Аси и Дамира оказался не нелепой ошибкой в старом договоре, а почти издевательской петлей: дочь одного из возможных виновников стала женой того, кто потерял брата.

И как после этого оставаться рядом?

Не юридически. Не практически. Не в рамках временного союза. А просто рядом — за одним столом, в одной машине, в одном доме, где на стене висит портрет Рустама, а в закрытом крыле лежит вся невыговоренная боль Дамира. Как входить в этот дом с ключом матери на груди, если в документах рядом с подделанными сделками стоит фамилия Лебедева? Как смотреть Дамиру в глаза, если ее кровь — не метафорически даже, а по паспорту, по фамилии, по отчеству — привязана к человеку, которого он имеет право ненавидеть?