Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 152 – Евгений Ключников

Мирана вытерла известковую пыль с губы.

— Если это тот мальчик, он внутри. У зелёной двери. А там Серые, фонарь и, возможно, книга переписи.

— Книга? — спросил Никон.

— Или доска, или связка жетонов, или человек, который помнит вместо бумаги. Не знаю. Но людей без имён где-то должны закреплять, иначе они расползутся обратно к старым.

Саверий мрачно сказал:

— Никогда не любил места, где людей закрепляют.

— Вы держите долговую книгу, — напомнил Никон.

— Именно поэтому и не люблю. Профессиональная неприязнь.

Они возвращались другой дорогой.

Мирана вела их через прачечный двор, потом вдоль канала, потом по крытому проходу между складом соли и домом, где сушились рыбьи шкуры. Никон шёл молча. Он чувствовал, как внутри него сталкиваются две силы: страх и желание вернуться. Страх был разумным. Серые почти поймали их, зелёный фонарь глушил имена, кто-то среди них знал о Читающих, а пуговица получила след воздействия. Желание вернуться было неразумным и потому сильным. За зелёной дверью мог быть мальчик. Тев. Тевер. Мартен. Кто бы он ни был. Там могли быть записи. Там мог быть ответ на то, как человека переписывают. Там мог быть один из узлов, ведущих к Райнеру Фальку.

И к знаку на груди Никона.

Саверий, не глядя, сказал:

— Даже не думай.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь о том, что хочешь обратно.

Мирана усмехнулась.

— Он бы вернулся.

— Знаю. Поэтому завтра привяжу к столу, если понадобится.

— Я здесь? — спросил Никон. — Или вы обсуждаете уже мой труп?

— Твой живой вариант доставляет больше хлопот, — сказал Саверий. — Труп хотя бы не спорит.

К «Костяному Закладу» они вернулись к вечеру, грязные от извести, с пересохшими горлами и пуговицей, которая больше не стучала, но стала тяжелее на смысл. Саверий запер дверь, велел Миране остаться до темноты и дал ей воду. Она приняла без благодарности, что, видимо, было высшей формой доверия на Мёртвой улице.

Никон сел за стол и достал заметки только после того, как руки перестали дрожать.

Он писал долго, стараясь не упустить деталей:

43. Зелёный фонарь — не только место. Знак приёма. Принимают вещи без происхождения и людей без имён. Активный фонарь глушит старые имена и усиливает записанное. Опасен для личных меток.

44. Серые сборщики собирают предметы, связанные со смертью. Работают с хламом как с архивом следов. Знают о Читающих. Минимум одна женщина с зелёной печатью на запястье.

45. У зелёной двери видел мальчика в серой куртке с костяными пуговицами. Пуговица дала частичное совпадение. Записанное имя рядом. Мартен частично подтверждён. Старое имя глушится.

46. Зелёный воск, зелёный фонарь, Южные склады, Павел Ирт, Нелла, Тевер/Мартен, Райнер Фальк — одна сеть или пересекающиеся рынки.

Он остановился.

Потом добавил:

47. Саверий приказал бежать. Он был прав. Это раздражает.

Мирана, сидевшая у печи, заметила его выражение.

— Пишешь?

— Да.

— Не пиши всё.

— Почему?

— Потому что бумага живёт дольше людей и чаще попадает не туда.

Саверий из-за прилавка сказал:

— Видишь? Умная девочка. Слушай её чаще, чем себя.

Никон спрятал заметки, хотя писать хотелось ещё. Очень хотелось. Упорядочить — значит хоть немного удержать страх. Но Мирана была права. Бумага тоже вещь. А вещи в Вельмарке умели становиться уликами.

Поздно вечером, когда Мирана ушла через задний ход, а Саверий проверил все замки, Никон подошёл к стеклянному колпаку с пуговицей. Теперь она снова лежала под серой тканью, в футляре, внутри колпака, как важная пленница.