Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 262 – Евгений Ключников

Один.

Потом второй.

Мальчик за дверью сказал:

— Меня так не зовут.

Голос был спокойным.

Слишком спокойным для ребёнка, который ночью пришёл к закрытой лавке с пропавшей сестрой.

— Как тебя зовут? — спросил Саверий.

Нелла тихо сказала:

— Не спрашивайте.

Но мальчик уже ответил:

— Мартен.

Пуговица ударила резко.

Лошадка заскрипела.

В сейфе что-то зашуршало.

Имя вошло в лавку раньше самого ребёнка.

Никон почувствовал, как остаток зелёной линии под кожей ладони вспыхивает снова. Внешний шов Третьей руки отсечён, но не уничтожен полностью. Рынок потерял прямой доступ через долговую книгу и тут же прислал другой канал.

Живого мальчика.

С новым именем.

Старой связью.

И, возможно, чужой записью внутри.

— Откройте, — сказала Нелла. — Пожалуйста. Они идут.

Саверий посмотрел на Никона.

Потом на дверь.

Потом на сейф с долговой книгой.

Третьего ночного удара ещё не было.

Но времени больше не осталось.

— Входите, — сказал старьёвщик.

Он снял последний засов.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы впустить детей.

Нелла проскользнула первой. Грязная, бледная, с растрёпанными волосами, с синяком на щеке и разорванным рукавом. Живая. Настоящая. Она сразу отступила к стене и повернулась к мальчику, будто боялась, что он исчезнет, если выпустить из поля зрения хотя бы на секунду.

Мальчик вошёл медленно.

Лет двенадцать.

Худой.

Светловолосый.

В серой куртке с костяными пуговицами.

Именно его Никон видел у зелёной двери.

Именно он сидел за столом переписи, пока руки в серых перчатках пришивали к ткани зелёную нить.

Он остановился на пороге лавки.

Посмотрел на Никона.

Потом на Саверия.

Потом на полки.

На мгновение его лицо стало испуганным.

Не потому, что вещи были страшными.

Потому что некоторые вещи узнали его.

Костяная пуговица под рубахой Никона стучала так часто, что футляр дрожал.

Деревянная лошадка скрипела внутри ящика.

Игла ложного шва звякнула под жилетом Саверия.

Даже дальняя реликвия за почерневшими печатями прошептала очень тихо:

— Два и-ме-ни…

Мальчик вздрогнул.

Саверий закрыл дверь.

Опустил засовы.

— За вами идут? — спросил он.

Нелла кивнула.

— Серые?

— Да.

— Сколько?

— Не знаю. Мы ушли через воду. Он знал ход.

Саверий посмотрел на мальчика.

— Знал?

Тот стоял неподвижно.

— Иногда знаю.

— Что именно?

— Дороги.

Никон почувствовал холод.

Деревянная лошадка.

Дорога домой.

Мальчик мог быть связан с игрушкой глубже, чем они думали.

— Как тебя зовут? — спросил Никон осторожно.

Нелла открыла рот, чтобы остановить.

Мальчик ответил сам:

— Мартен.

Пуговица ударила.

— А раньше?

Мальчик нахмурился.

Не испуганно.

Словно вопрос был бессмысленным.

— Всегда.

Нелла сжала пальцы.

— Он врёт.

— Нет, — сказал Никон.

Пуговица продолжала стучать.

— Не полностью. Он говорит то, что помнит.

Мальчик посмотрел на сестру.

— Я не знаю тебя.

Нелла побледнела.

Но не заплакала.

Только достала из кармана маленький обрывок ткани. Тот самый, от серой куртки. Или похожий. Сжала в руке.

— Ты называл меня Нелкой, когда злился, — сказала она. — А когда болел, просил оставить дверь открытой, потому что боялся темноты. Ты украл у булочника две сладкие корки и сказал, что нашёл. Ты порезал палец об банку и соврал, что тебя укусила крыса. Ты терпеть не мог, когда мать называла тебя Тевериком.

На последнем слове пуговица ударила сильнее.