Книга Удмуртские мифы. От Инмара и Матери солнца до свадьбы леших и половинчатого человека, страница 34 – Мария Сухова

«Убирайтесь с моей дороги! Зачем расположились тут?» [Верещагин, 2001: 99].

«Вдруг около полуночи раздался громкий человеческий голос:

– Кто тут расположился спать? Марш отсюда! Это – моя дорога!

Кто кричал и прошел мимо нас, мы не видали и не знаем. Несомненно, что это был нюлэсмурт» [Верещагин, 2000: 129].

В более поздний период развития удмуртской мифологии у нюлэсму́рта появляются быстрые кони, запряженные в тройку. Эта тройка отвозит героя сказки домой и летит по-над лесом, возвращаясь в конце обратно. При этом интереснее всего выглядят не прямые описания явлений хозяина леса, а сравнения, которые приводили рассказчики-крестьяне в беседе с собирателями. В одном из описаний встречи с нюлэсму́ртом читаем: «Вдруг кто-то как закричал, заухал, как ямщик, везущий барина на тройке, шум понесся прямо на него» [Верещагин, 2001: 44].

В представлениях удмуртов есть похожий, но, видимо, более поздний по времени возникновения персонаж – тӧлппери́/пери́ – «дух ветра», происхождение имени которого связано с тюркским заимствованием. Пери́ летуч и может переносить на большие расстояния не только предметы, но даже дома. Дух ветра имеет большую силу, как писал П. М. Богаевский, «все сокрушающую на своем пути» [Богаевский, 1890–4: 62].

Не менее страшные звуки издает и палэсму́рт. Половинчатый человек «в лесу пугает людей хуже медведя, крик его раздается в лесу далеко в ночное время, в ту самую пору, когда кричит филин. Он кричит: “О! О! О! О!..”» [Верещагин, 1995: 48] и любит появиться перед человеком внезапно и так же исчезнуть. Жалобные и страшные крики, похожие на плач ребенка, можно услышать в сумерки и ночью вблизи бани, которая в деревнях не зря ставилась на краю огорода, часто у реки – и не только из соображений пожароопасности, но и потому, что символизировала собой пограничное с «диким» миром пространство. Так кричит мунчому́рт, пытающийся привлечь внимание человека. По этой причине ходить в баню в сумерки, а тем более ночью запрещали.

Образ жизни духов природы в большей или меньше степени напоминает человеческий, культурные нормы человеческого общежития переносятся и в среду мифологических существ. Особенно отчетливо эта характеристика проявляется в отношении нюлэсму́ртов и вуму́ртов. И те и другие, по представлениям удмуртов, жили семьями, имели хозяйство. У вуму́ртов под водой все, как наверху, у людей: «большой стеклянный дом» с двором и баней, конюшни и хлева. Вуму́рты разъезжают на черных конях, участвуя в человеческих ярмарках, любят поторговать на базарах, но иногда их можно застать и за воровством чужого товара: это тем более удобно, что в человеческом мире такие воры невидимы. Однако не меньше времени они любят проводить на человеческих мельницах, сидя на мельничном колесе, болтая ногами в воде или расчесывая свои длинные волосы.

«У вумурта есть и жена, есть и сыновья, есть и дочери. Сыновей своих он женит, а дочерей выдает замуж за вумуртов соседних вод… Веселый поезд едет, сколько можно, по воде, разрывая мельничные плотины, повышая воду в речках, поэтому, говоря о прорыве плотины и сносе мельницы, вотяки употребляют выражение вумурт кошкиз сюанэ – “водяной проехал со свадьбою”» [Первухин, 1888–1: 72].

Как видно, и здесь мы сталкиваемся с тем же символическим кодом: разрушения, проявления хаоса, стихийное происшествие осмысливаются как свадьба духа.