Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 130 – Властелина Богатова

Приближает лицо и шипит на ухо:

— Потаскуха, — выплёвывает слово медленно и чётко.

Потом выпрямляется и произносит громко так, чтобы слышали все:

— Видели её, эту потаскуху! Жалкое убожество и дрянь, которая увидит чужих мужей! Отец достал её из трущоб, а она, наглая тварь, посмела лечь в постель к моему жениху.

В ушах всё ещё звон и не вижу лица других, только начищенные ботинки и пыль под ладонями. На глаза проступает влага от сильного удара, от давящей плитой позора.

Делаю вдох. Но он почти не выходит только судорожный и рваный.

Сжимаю кулаки, чувствует давление, как и прошлый раз тело сжимается, хочет исчезнуть, спрятаться.

Но… Встань, Фрэнс.

Это все не так, не так, как она говорит! Как хочет меня выставить, обеляя себя за счёт моего статуса.

Внутри надламывается последняя трещина, которая удерживала лавину накопившейся ярости.

Стискиваю челюсти и поднимаюсь так быстро, что Аурелия не успевает даже моргнуть.

Она привыкла, что я пресмыкаюсь перед ней. Подчиняюсь. Слушаюсь. Опускаю глаза, едва она повышала голос. Она не знает меня другой.

И очень плохо, сестра.

Хватаю её за волосы так резко, что её голова запрокидывается назад и она падает.

На колени.

Передо мной.

Тишина становится такой оглушительной, будто вокруг больше никого нет.

Никто не ринулся на её защиту и вдохнуть не успел.

Я наклоняюсь ниже, глядя ей прямо в лицо. В узкие зрачки драконицы.

— Это ты пользовалась моей добротой, — шиплю я. — Моим страхом. Моей привычкой молчать. Ты годами принимала моё терпение за слабость, а мою любовь к семье — повод наступать мне на горло. Это ты грязно манипулировала, добиваясь своего любой ценой.

Аурелия дёргается, но я держу крепче.

— Я больше не та наивная девочка, которая благодарила тебя за крошки одобрения и просила прощения за то, что не делала. Ты хотела поставить меня на колени перед всеми? На коленях сейчас ты. Ещё раз украдёшь мои вещи и ты больше с них не встанешь.

О, как же я хотела это видеть давно, как она боиться меня, замирает, это так пьянит, ощущение собственной силы.

В какой-то момент ее губы дрогнули, и это бьет меня ледяным душем, отрезвляет.

Я не такая, как она.

Ракончив, выхватываю из её рук дневник, в который она вцепилась, и выпускаю ее.

— Не смей больше трогать то, что принадлежит мне, — цежу сквозь зубы, буравя ее взглядом. — Никогда.

Слово выходит хрипло, голос будто не мой. Иммерсия вибрирует где-то в горле.

Аурелия молчит в ответ.

Я отталкиваю её от себя и выпрямляюсь.

Она падает на ладони, судорожно втягивает воздух, но я уже не смотрю на неё. Только одёргиваю китель, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость порядка.

Пальцы дрожат, от того, как близко я была к тому, чтобы не остановиться.

Толпа молчит.

Пожалуй, это даже хуже смеха. Такая плотная, убийственная тишина, в которой слышно всё: мой сбитый вдох, шелест украденных страниц у меня в руке, чей-то испуганный шёпот за спиной.

Кто-то подаёт мне фуражку.

Я смотрю на неё, не сразу понимая, что должна взять.

Светловолосая девушка в синем мундире протягивает её молча.

Почему они так смотрят.

Все.

Не на Аурелию, а на меня. На мои руки. На мой китель. На лицо. На волосы, которые больше не прячу от чужих взглядов.

Мне становится дико тесно здесь находиться. Слишком мало воздуха и пространства, много глаз.