Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 46 – Олеся Герус

— Не могу, — призналась я. — Не сейчас.

— Тогда хотя бы сядь удобнее, — буркнул он, придвигая мне запасное одеяло откуда-то из угла. — Замёрзнешь до утра на этой табуретке, и толку от тебя не будет ни ему, ни кому-либо ещё.

Я приняла одеяло молча, накинула на плечи и осталась сидеть у топчана, слушая ровное дыхание Дариана и тихий треск углей в соседней комнате, — и где-то на границе между тревогой и полным изнеможением сознание наконец сдалось, утянув меня в короткий, тревожный сон, полный обрывков подвала, серебряных трещин и голоса, повторявшего одну и ту же фразу снова и снова: круг вытянул именно тебя, круг вытянул именно тебя.

За окном тем временем небо начинало сереть, обещая рассвет, — и я знала: с этим рассветом придут новые вопросы, новые угрозы, новая необходимость решать, кому верить в мире, где вчерашние союзники оказывались завтрашними палачами.

Но сейчас, здесь, в тесной комнате Громова дома, был только он — бледный, раненый, живой, — и моя рука в его руке, и обещание, которое я мысленно дала себе в ту секунду: Кассель заплатит за эту ночь. Не местью. Чем-то более простым и более действенным — тем, что он ненавидел сильнее всего на свете: настоящей, неудобной, непокорной честностью.

Жар начался на рассвете — именно тот жар, которого так опасался Гром накануне вечером. Я проснулась от неудобной позы на табуретке и сразу почувствовала неладное: дыхание Дариана участилось, лоб под моей ладонью пылал сильнее, чем должен был.

— Гром! — позвала я, вскакивая. — У него жар!

Гром влетел в комнату мгновенно — похоже, не спал вовсе — и прижал тыльную сторону ладони ко лбу Дариана.

— Плохо, — буркнул он. — Рана воспалилась. Нужны настоящие травы, не то, что было под рукой ночью.

— Где их взять?

— Знаю одну знахарку, — сказал Гром, уже натягивая плащ. — Живёт на другом конце квартала. Не самый безопасный маршрут при свете дня, но выбора немного.

— Я останусь с ним, — сказала я.

— Знаю, — кивнул Гром. — Пискля, приглядывай за окнами.

Ворон, дремавший на балке, встрепенулся и коротко каркнул в знак согласия, а Гром вышел стремительным, тяжёлым шагом, оставив меня наедине с раненым.

Дариан метался в полудрёме, что-то бормоча себе под нос на местном языке. Я смочила тряпицу в холодной воде и приложила ко лбу, стараясь двигаться мягко.

— Ада, — прошептал он вдруг, открывая мутные от жара глаза.

— Я здесь, — сказала я, беря его за руку. — Никуда не делась.

— Прости, — пробормотал он. — За вчера. За то, что напугал тебя.

— Молчи, — велела я. — Береги силы.

Он не молчал. Говорил обрывками, путано, перескакивая с одного на другое, — то звал по имени кого-то, кого я не знала, то бормотал что-то про клятву и про снег, которого в этих широтах, кажется, отродясь не бывало. Один раз стиснул мою руку так крепко, что стало больно, и выдохнул одно только слово — "останься" — прежде чем снова провалиться в беспамятство.

Я сидела рядом, слушая этот сбивчивый, лихорадочный монолог, и ловила себя на мысли, что часть меня — та самая, привыкшая годами анализировать чужие слова в поисках скрытого смысла, — уже раскладывает услышанное по полочкам. Кто-то по имени Лира. Снег. Клятва. Кусочки чужой боли, которые мне не полагалось видеть в таком виде — без разрешения, без контекста.