Книга Любовь, космос и цена свободы, страница 24 – Катерина Дэй

Когда глаза привыкли к полутьме, Линна тихо ахнула, но не от страха, а от внезапного восхищения. Голова пленника была опущена, будто он дремал, сберегая силы для единственного решающего рывка. Длинные синие волосы тяжёлой волной падали вперёд, скрывая лицо, но осанка выдавала упрямую гордость: даже цепи не могли согнуть его. Спина оставалась прямой, словно сама гордость не позволяла ему склониться.

Он был обнажён по пояс, и в этом не было ничего показного, лишь горькая правда о том, как нелепо и жестоко смотрятся оковы на теле, созданном для свободы. Смуглая кожа в свете факела будто светилась изнутри, отражая упрямое нежелание раствориться во тьме. Широкая грудь, мощные плечи, рельефные мышцы — всё говорило о выносливости и жизни, полной испытаний. Невзирая на внушительный рост, он выглядел изящным и гибким, а в каждом его изгибе чувствовалась скрытая сила. Даже его синий хвост, спокойно лежавший на полу, казался не диковинкой, а ещё одним штрихом к портрету существа, не вписывающегося ни в дворцовые правила, ни в привычные представления о мире.

Линна вдруг поняла: она смотрит на него не как на дикого рихтэна, чужака, а как на мужчину и в её взгляде не было ни детской любознательности, ни придворной игры, а только чистое, живое женское любопытство, от которого замирало сердце.

А потом пленник медленно поднял голову и Линна на мгновение забыла, как дышать. Он был ужасающе красив той красотой, от которой становилось не по себе, потому что она была слишком настоящей, слишком сильной, чтобы просто любоваться ею, как картиной в галерее. Опасная красота.

У него было мужественное лицо — резкие, но безупречно выточенные черты, в которых сила не подавляла изящество, а лишь подчёркивала его. Высокий лоб, прямой нос, скулы, будто высеченные из камня, и линия подбородка, в которой читалась упрямая решимость. Природа, создавая его, будто колебалась между «воин» и «стихия» — и в итоге решила не выбирать, а соединить оба начала. В его лице не было мягкой приветливости, зато была притягательная загадка: хотелось смотреть и смотреть, пытаясь разгадать, что прячется за этой сдержанной маской.

Но больше всего её поразили глаза. Синие, как сапфиры, глубокие, будто в них пряталось целое синее небо. Чёрные ресницы только подчёркивали эту пронзительную синеву, делая взгляд ещё более откровенным и в то же время непостижимым. В них не было ни покорности, ни злобы, только спокойная, почти ледяная сосредоточенность, от которой по коже бежали мурашки.

Линна совсем забыла, что ей пора возвращаться, что фрейлины вот-вот придут облачать её к выходу. Всё это вдруг стало мелким, незначительным, потому что любопытство оказалось сильнее осторожности. В груди вспыхнуло упрямое, почти дерзкое чувство: она не может просто уйти. Подправив капюшон, чтобы он скрывал её лицо, она устремилась ко входу в темницу, из которой вышли те стражники, которые прибирали камеру пленника.

— Пропустите меня, — приказала она тоном, в котором звенела сталь, а не каприз. В нём слышался отголосок отцовской властности и ещё что-то своё, девичье, но ничуть не менее твёрдое.

Те вытянулись по струнке, будто вдруг вспомнили, что перед ними не просто озорная принцесса, а наследница, у которой даже взгляд способен заставить поёжиться.