Книга Сакура в его ладонях, страница 42 – Ника Летта

— Акико, милость господ похожа на огонь. Сегодня согревает, завтра оставляет от дома пепел.

— Юдзуру-сама другой.

Мама прикрыла глаза.

— Ты ещё мала и судишь сердцем.

— Он один. А ты говоришь обо всех.

Она посмотрела на меня с такой печалью, что последние слова застряли в горле.

— Для людей нашего положения каждый из них прежде всего господин.

С тех пор ходить в сад мне запретили. Но дом Такацуки был огромен, а дети умеют находить лазейки там, где взрослые уверены, что всё предусмотрели.

К семи годам я уже узнавала жизнь дома по звукам. По утрам на кухне гремели котлы с рисом. Старшая служанка ставила посуду на стол резче других. Управляющий выдавал себя тяжёлой поступью, а госпожа проходила по коридорам легко, оставляя после себя лишь шелест одежды.

Юдзуру-сама ступал иначе — осторожно, щадя старые половицы.

Я видела его у пруда, на веранде, возле комнаты учителя каллиграфии. К тринадцати годам он заметно вытянулся, стал серьёзнее и наблюдательнее. Сыновья богатых семей спорили, смеялись, хвастались новыми ботинками и часами. Юдзуру-сама предпочитал смотреть, как дождевая вода сбегает с края крыши.

Среди людей он держался особняком. Их разговоры подчинялись множеству правил, в которых он, казалось, так и не научился чувствовать себя свободно.

Стоило мне появиться поблизости, Юдзуру-сама поворачивался. Он видел меня в коридоре, возле кухни, за корзиной с бельём — даже в те дни, когда мама велела мне ходить по дому незаметно.

В такие минуты огромный дом со всеми его правилами отодвигался куда-то за пределы моего внимания. Среди десятков людей находился один, кто видел во мне человека, не вспоминая всякий раз, какое место полагается дочери служанки.

Первую книгу он принёс под конец лета.

Я сидела на задней ступеньке и разбирала старую газету, проводя пальцем по строчкам. Ею застелили ящик с овощами. На кухне печатным листам находилось множество применений: в них заворачивали рыбу, подкладывали под корнеплоды, отправляли в растопку. Читать газеты здесь никому не приходило в голову.

От бумаги пахло луком, сырой землёй и типографской краской. Мелкие строгие знаки хранили смысл, до которого я пока не умела добраться. Из всей строки мне были знакомы лишь несколько.

— Эту строку нужно читать по-другому, — услышала я за спиной.

Я вскочила, и газета соскользнула со ступеньки на землю.

У входа в кухонный двор стоял Юдзуру-сама. В руках у него была тонкая книга в синей обложке.

— Простите, господин.

Я поклонилась, как учила мама, Юдзуру-сама нахмурился.

— За что ты просишь прощения?

— Я… сама не знаю.

— Тогда побереги извинения для настоящей вины.

Я подняла глаза. Он говорил серьёзно, словно извинение представляло собой редкую вещь, которую следовало тратить осмотрительно. Затем протянул мне книгу.

— Возьми.

Я отступила.

— Это господская вещь.

— Теперь твоя.

Я уже представляла мамино лицо.

— Она рассердится.

Юдзуру-сама задержал руку в воздухе. В его глазах мелькнуло понимание: подарок господского сына способен придавить сильнее камня.

— Скажи, что нашла.

— Тогда получится ложь.

— Скажи правду.

— Правда рассердит её ещё сильнее.

Он посмотрел на книгу, затем на меня.

— Люди превращают простые вещи в трудные.

Я улыбнулась.

— Вы тоже человек, Юдзуру-сама.

Он замер, словно услышал нечто важное и спорное.