Книга Печать ненависти, страница 71 – Мелина Боярова

Старик шагнул ближе и присел на корточки. Его большие, грубые ладони легли поверх моих. Я почувствовала тепло — не магическое, а живое, природное тепло целителя.

— Крепкий воин, — пробормотал он, осматривая рану. — Душа уже за порог шагнула, но тело держится. Упрямый. Таких даже смерть уважает— не сразу к себе забирает.

Он быстро, уверенными движениями достал из поясной сумы пучок сушеной травы, размял ее в пальцах и приложил к ране. Кровь почти мгновенно перестала бить фонтаном, свернувшись темной коркой. Запахло полынью и чем-то сладким, дурманящим.

— Жить будет, если донесем, — сказал старик, поднимаясь. — А ты сама-то как? Светишься вся, как уголек в костре. Изнанки хлебнула?

Я не успела ответить. Мир качнулся и поплыл. Последнее, что я помнила — как сильные руки подхватывают меня, словно пушинку, а в нос бьет запах звериной шкуры, смешанный с запахом леса.

Очнулась я от тепла живого огня, потрескивающего в очаге. Взгляд уперся в бревенчатый потолок, увешанный пучками трав. Ноздри щекотал запах сушеных грибов, хвои и дыма. Я лежала на топчане, укрытая меховым одеялом.

Где я? — резко приподнявшись, я охнула и схватилась рукой за стену, чтобы переждать головокружение.

Память вернулась рывком. Лютобор!

— Лежи, лежи, птаха, — раздался спокойный голос.

Старик сидел у стола, растирая что-то в деревянной ступке. В углу, на другой лавке, лежал Лютобор. Его грудь была туго перебинтована чистой холстиной и еле заметно вздымалась. С губ срывались хрипы тяжелого дыхания.

Жив!

Слезы облегчения снова подступили к горлу, но я сдержалась.

Осмотрев себя, поняла, что одежда, пропитанная кровью и грязью, исчезла. Вместо нее на теле болталась длинная рубаха из домотканого льна, явно великоватая. Грязь и кровь с рук исчезли, а на ссадинах и царапинах подсыхала пахучая мазь.

— Кто вы? — спросила я, опуская ноги на земляной пол.

— Лес зовет меня Лешим, — усмехнулся старик в бороду, занимаясь своим делом. — А сам я... Да кто ж его упомнит? Волхв. Живу один с тех пор, как учитель мой помер. Он меня и нашел, как я вас нынче. Памяти у меня нет, девица. Только руки знают, как лечить, да сердце чует беду.

Он встал, взял кувшин с водой и чистое полотенце, подошел ко мне.

— Дай-ка я тебя дочиста отмою, а то кровь запеклась на шее, не оттер сразу, боялся потревожить, — сказал он мягко, как говорят с испуганным зверем. — Не бойся.

Я послушно наклонила голову. Его шершавые пальцы коснулись моей кожи, влажная ткань провела по ключицам. И тут его движения замерли.

Он нащупал шнурок. Тот самый кожаный шнурок, на котором висел единственный предмет, оставшийся у меня от прошлой жизни, от родителей, которых я никогда не знала в этом мире. Перстень с крупным рубином, украшенный гербом — сокол, пикирующий на змею.

Старик медленно потянул за шнурок, вытаскивая кольцо из-под рубахи. Его руки, до этого твердые и уверенные, вдруг задрожали. Дыхание перехватило.

— Откуда... — прошептал он, и голос его изменился. Он стал ломким, высоким, полным неверия. — Откуда у тебя это, девочка?

— Это кольцо моего отца, — ответила я настороженно, глядя на его побледневшее лицо.

Волхв смотрел на перстень, как завороженный. В его глазах, ясных и светлых, происходила буря. Зрачки расширялись и сужались, словно он пытался сфокусироваться на чем-то, что скрывалось за пеленой забвения.