Книга Канцлер-дракон. Её тёмный защитник, страница 10 – Рина Мадьяр

Силы возвращаются постепенно, словно прилив. Я уже не просто бреду от кровати к окну. Я делаю круги по комнате — пять, десять, пятнадцать. Мышцы на ногах тоже постепенно обретают упругость после чрезмерной для Мистреи нагрузки.

Потом я начинаю делать простейшие упражнения из своего прошлого мира: приседания, наклоны, растяжку. Все медленно, осторожно, прислушиваясь к телу, но я делаю. Лира, приносящая еду, замечает это. Она ничего не говорит, но однажды приносит не бульон, а тарелку с тушеным мясом и овощами. И тёмный, плотный хлеб, а это значит, что она постоянно контролирует моё состояние и самочувствие. И кто-то раздаёт ей указания по этому поводу.

Но самое большое изменение в тишине, что поселилась внутри после его ухода. Она тёплая, живая. Как будто частица того драконьего тепла, что он вложил в меня своими руками, осталась где-то за грудиной. Это воспоминание о прикосновении словно согревает меня изнутри.

Канцлер Эшрад больше не приходит. Но я чувствую его присутствие в поместье. Как незримый стержень. Иногда мне кажется, что я различаю его шаги где-то далеко, в другом крыле. Или слышу приглушённый гул его голоса, когда ветер доносит звуки со двора.

Я не ищу встречи. Но я знаю, что он здесь и в этом знании есть странное, тревожное спокойствие. Я начинаю понимать распорядок поместья по звукам, когда идёт утреннее пробуждение, смена караула, обеденный звон. Я словно и сама живу в том же ритме, словно и все в этом огромном северном поместье, даже несмотря на то, что постоянно нахожусь в комнате.

Всё это рушится на четвёртый день, ближе к вечеру.

Сначала просто обрывается привычная звуковая ткань дня. Стихают обычные голоса. Потом слышится отдалённый, но чёткий лязг подъёмного механизма ворот, а это тяжёлый и нечастый звук. И следом звучит ржание коней.

Я подбегаю к окну, на ходу накидывая на плечи шаль. Во дворе — всё тот же строй синих плащей. Но перед ними, лицом к воротам, застыл он. Канцлер. Даже отсюда видно, как изменилась его поза: не просто прямая, а жёсткая, как клинок, готовый выйти из ножен. Он в парадном мундире цвета грозовой тучи.

В распахнутые ворота въезжают всадники. Алые плащи. Золочение на доспехах. Имперская гвардия. Их предводитель насколько я могу различить мужчина с лицом хищной птицы под открытым шлемом, он даже не спешивается. Он говорит сверху вниз, его рука с перчаткой режет воздух отрывистым жестом. Требует.

Канцлер слушает, не двигаясь. Потом, не повышая голоса, отдаёт какое-то распоряжение. Его люди, чёткие и быстрые, начинают строиться в ином порядке. Алые плащи наконец спешиваются. Их проводят в главный зал. Ворота с грохотом закрываются.

Тишина, которая наступает после, гуще и страшнее любого шума.

Я отхожу от окна, прижимаюсь спиной к холодному камню. Дышу. Глубоко.

Дверь открывается тихо, но быстро и на пороге появляется Лира, во взгляде которой чувствуется непривычная паника, губы сжаты в плотную ниточку.

— Переодеться, — выдыхает она, и это даже не слово, а хриплый выдох. — Сейчас. Прямо сейчас.

Она не ждет. Она уже у комода лихорадочно роется в содержимом.

Она вытаскивает серое платье прислуги и швыряет его на кровать. Зеленое шелковое хватает и, не глядя, вешает на спинку стула, будто в спешке.

— Это должно висеть, — она говорит, не оборачиваясь, голос сдавленный. — Будто вы тут, просто переодеваетесь. А вас… вас не должно быть найдено. Нигде.