Книга Царствие мне небесное, страница 5 – Вера Богданова

Во время обхода я спрашиваю у врача, могу ли я оставить в больнице вместо себя кого-либо из родственников. По ее реакции я понимаю, что это нежелательно. У вас так много дел, мамочка? У вас ребенок болен.

Да, отвечаю я, представляете. Мне срочно нужно в морг.

В коридоре приглушают свет. Лев засыпает. Я смотрюсь в овальное зеркало над умывальником. В палате желтые стены, желтый неяркий свет от единственной лампы над кроватью, и мое лицо тоже желтое, с серыми тенями под глазами.

Я пишу мужу и родственникам, прошу помочь с похоронами. Я не люблю просить и злюсь от того, что меня вынуждают это делать. Камень внутри меня наконец раскалывается, и теперь я в ярости.

Я люблю ярость. Она помогает мне собраться и стать настоящей собой.

В 2022 году, после публикации «Сезона отравленных плодов», со мной связался аспирант Ягеллонского университета в Кракове. Он занимался изучением современной русской литературы. Я исследую образ дачи в русской прозе, сообщил он в письме, и хочу рассказать о вашей книге. Дача – один из главных образов вашего романа. Почему так?

Вроде бы ответ здесь очевиден, но сформулировать, почему же дача так важна, оказалось сложно.

Почему дача важна? И что это вообще такое?

Допустим, для старшего поколения это зачастую не коттедж, а просто деревенский дом, в котором жили отцы и деды. Урбанизация опустошила сельскую местность, оставив избы и участки не для жизни, но лишь для загородного отдыха в теплое время года. Это семейное гнездо, теперь покинутое и покосившееся, в котором вечно что-то выходит из строя, на которое вечно нет денег. И средств, чтобы построить нормальный дом, тоже не хватает – да и зачем он нужен, когда отдыхаешь в нем от силы месяц в году? Непозволительная роскошь. Впрочем, владение садом, да и вообще доступ к земле всегда были роскошью.

Многие делают из своих участков огороды, выращивая на них все, что может вырасти: от картошки, моркови и петрушки до вишни, смородины и тыквы – в зависимости от региона России. Особенно это пригодилось в 90-е, когда многие лишились работы и семьям в буквальном смысле нечего было есть. Дачи нас кормили. Я помню небольшие огороды на пустыре перед пятиэтажкой моей двоюродной сестры. Совсем небольшие и плотно примыкающие друг к другу, как кладбищенские участки, эти стихийные наделы уходили, как мне казалось, до горизонта, под высоковольтные линии у МКАДа. Жители окрестных домов ходили туда по выходным: копали грядки и жарили шашлыки. Официально эта земля им не принадлежала, и теперь она застроена высотками, покрыта скорлупой асфальта, занята машинами.

Насколько я могу судить, поколению моих родителей – скажем, людям с 1955 по 1975 год рождения – садоводство удается не очень хорошо. Им будто не хватает терпения на обязательные огородные ритуалы. Это поколение больших городов, они уже не копаются на грядках и не сажают яблони без необходимости. Для них, как и для нас, более младшего поколения – людей с 1975 по 1995 год рождения, дача – это место отдыха. Бабушки и дедушки забирали нас на лето или выходные в теплое время года, поэтому у многих дача в первую очередь ассоциируется с ними. Это заметно по отклику на «Сезон отравленных плодов» – в восьмидесяти процентах отзывов звучало: «Да, и у меня было так же, я помню эти яблони, этот огород, я помню бабушку и детство с поездками на велосипедах», хотя очевидно, что огороды, велосипеды и бабушки у всех были разные. Еще мы, миллениалы постарше, помогали бороться с колорадскими жуками – не все растворы спасали, и вредителей приходилось собирать с картофельных кустов вручную, засовывать их в пластиковые бутылки, по одному, отчего пальцы становились желтыми и резко пахли.