Книга МУР 1951, страница 187 – Сим Симович

Платонов подошел ближе, осторожно тронул ее за плечо:

— Ты как, Вера Николаевна? Держишься?

Девушка подняла на него глаза — усталые, темные, но бесконечно чистые, без тени сомнений:

— Держусь, Алексей. Теперь держусь. Дядя Коля завтра… завтра он, наверное, вызовет меня к себе. Будет кричать, требовать разорвать постановление, угрожать исключением из партии. Но теперь я знаю, что отвечу ему.

Она посмотрела на золотую табакерку на верстаке внизу, из которой варварски выломали царский бриллиант:

— Мы вернем это людям, Платонов. Все до единого креста, до единой золотой монеты. Пусть знают, за что солдаты под Бреслау умирали. Не за дачи этих упырей.

Крид подошел к окну, распахнул тяжелую створку, впуская в душную, пахнущую гарью комнату морозный утренний ветер Серебряного Бора.

На востоке сквозь верхушки мачтовых сосен занимался холодный, розовый рассвет. Небо над великим городом очищалось от ночной метели, становясь высоким, прозрачным и чистым.

— Ну что, законники, — негромко пробасил майор, доставая из кармана серебряный портсигар и щелкая крышкой. — Дело сделано. Пора на Петровку. Там нас генерал Мальцев с корвалолом ждет. А тебе, Платонов, — Крид выразительно покосился на окровавленный рукав старлея, — прямая дорога к хирургу. И чтоб до понедельника я тебя в отделе не видел. Картину свою дописывай, художник. Город за тобой долгов больше не держит.

Спецхранилище Государственного хранилища ценностей в Настасьинском переулке встретило сыщиков глухим звоном сейфовых бронедверей, толстым слоем войлока на столах и запахом оружейного сургуча.

Здесь не было ни окон, ни дневного света — только тяжелые своды подвалов, укрепленные стальными швеллерами, да мощные лампы под жестяными абажурами, висевшие над длинными деревянными верстаками. На этих столах уже несколько часов подряд шла методичная, придирчивая работа. Трое экспертов Гохрана в длинных серых халатах и белых нитяных перчатках под присмотром двух вооруженных часовых внутренних войск сверяли, взвешивали на аптекарских латунных весах и вносили в пухлые амбарные книги каждый предмет, извлеченный из бетонного ледника в Серебряном Бору и камер Киевского вокзала.

Платонов стоял у стены, опершись здоровым плечом о холодную кирпичную кладку.

Левую руку хирург в милицейской ведомственной поликлинике на Петровке перевязал заново еще на рассвете, проворчав сквозь седые усы полсотни ругательств по поводу «неугомонных оперов, которые рвут шелковые швы быстрее, чем доктора успевают завязать узлы». Теперь плечо было туго стянуто свежим эластичным бинтом, поверх которого сидел чистый форменный китель со свежеподшитым белым подворотничком.

Напротив, склонившись над описью, работала Вера. Под глазами девушки лежали серые тени двух бессонных ночей, но в осанке больше не было прежней скованности. Она лично заверяла каждую страницу протокола изъятия, ставя четкую гербовую подпись следователя прокуратуры.

Главный эксперт комиссии, сухопарый старик с золотым пенсне на шнурке, бережно взял пинцетом крупный якутский солитер, выломанный бандитами из оправы, и опустил его в бархатное гнездо рядом с изуродованной екатерининской табакеркой князя Куракина.

— Уникальная работа Жан-Пьера Адора, товарищи офицеры, — дребезжащим, благоговейным шепотом произнес старик, покачивая седой головой. — Эмаль по лазури пострадала, но реставраторы в мастерских Эрмитажа справятся за пару месяцев. Камень подлинный, чистейшей воды. Если бы эта вещь ушла через дипкурьеров за границу, мы бы потеряли национальную реликвию навсегда. Как и эти оклады… Поглядите, двенадцатый век, новгородская скань! Это же чудо, что они не успели бросить их в тигель!