Книга МУР 1951, страница 280 – Сим Симович

Платонов подошел к железному сейфу в углу комнаты. Внутри лежали ровные стопки документов с грифами особой важности: схемы развертывания танковых полков вокруг столицы, таблицы позывных правительственной связи и тот самый расстрельный список на три сотни фамилий, скрепленный подписью генерала Воропаева.

Алексей аккуратно сгреб бумаги в полевую офицерскую сумку, защелкнул замок и шагнул к распахнутой форточке, выходившей на лесную просеку. Достав из кармана тяжелую сигнальную ракетницу, опер загнал в ствол зеленый патрон с толстым медным донцем и вскинул руку вверх.

Сухой щелчок бойка — и шипящая изумрудная комета с визгом взмыла в серое весеннее небо, рассыпаясь яркими искрами над кронами кунцевских сосен.

Сигнал пошел. Там, на шоссе у райотдела, Вера уже снимала трубку правительственного коммутатора, чтобы доложить в комендатуру Кремля о ликвидации теневого штаба.

Крид тяжело оперся ладонями о подоконник, вдыхая свежий лесной воздух, выдувавший из кабинета пороховую вонь. Майор посмотрел на край поднимающегося над лесом бледного солнца и негромко, устало усмехнулся:

— Ну вот и отстрелялись, орлы. Чисто сработали, без лишней крови. Москва может спать спокойно.

Громов уже вязал генералу руки за спиной телефонным проводом, приговаривая с озорным фронтовым прищуром:

— Ты не дергайся, ваше превосходительство, узелок морской, надежный. На Лубянке развяжут, там умельцы сидят вежливые, чайку нальют, обо всем расспросят.

А Платонов стоял у окна, слушая, как далеко на шоссе уже завывают сирены приближающихся оперативных машин главка. Весеннее утро пятьдесят второго года вступало в свои права — холодное, ясное и мирное. Город был спасен, а впереди их ждала обычная, нескончаемая милицейская служба.

Майское воскресенье ворвалось в Малый Казенный переулок не по-казенному щедро, выплеснув во двор охапки теплого, напоенного молодой зеленью света. За распахнутыми настежь двойными рамами вовсю звенели неугомонные воробьи, делившие место в густых зарослях зацветающей сирени, а из открытого окна на первом этаже доносился глуховатый, скрипучий голос патефона: Утесов с хрипотцой пел про одесский лиман и темную ночь.

Впервые за долгие месяцы на Платонова не давила железная необходимость вскакивать по тревоге, застегивать кобуру и нестись сломя голову на Петровку.

После кунцевской операции заговорщиков раскатали в лепешку тихо и беспощадно: Шахова со всем его штабом увели по линии военной контрразведки без лишней газетной шумихи, дивизии вернулись в казармы, а опергруппа убойного отдела получила неслыханную по тем временам награду — трое суток законного отгула.

В каморке стоял густой, терпкий дух льняного масла, пинена и сосновой смолы. На широком подоконнике грелся старый трехцветный кот тети Паши, лениво жмурясь на пылинки, кружившие в косых солнечных лучах. Сама хозяйка еще утром, гремя ухватами на кухне, сунула Алексею миску горячих ноздреватых оладий с земляничным вареньем и строго-настрого наказала: «Отоспись хоть раз по-человечески, соколик, на тебе ж лица нет от этих твоих бандитских облав».

Но спать не хотелось. Душа требовала другого покоя — того редкого, целительного забвения, которое умели дарить только упругий холст на подрамнике и послушный ворс колонковой кисти.