Книга МУР 1951, страница 281 – Сим Симович

Платонов стоял посреди комнаты в расстегнутой на две пуговицы полотняной сорочке и старых полосатых брюках.

Перед ним на деревянном мольберте высилась та самая картина, начатая еще в прошлом году и заброшенная в темный угол в пору осенней слякоти. На полотне застыл кремлевский закат над Москвой-рекой. Багряные зубчатые стены, тяжелая гладь воды, золотящаяся чешуя куполов Ивана Великого и темная арка Большого Москворецкого моста.

С точки зрения ремесла работа выходила крепкой, выверенной до последнего штриха — сказались долгие годы художественной школы в той, прошлой жизни. И все-таки полотно оставалось мертвым.

Оно походило на красивую цветную открытку, на снимок туриста, запечатлевшего чужой, пустой город, куда он заглянул на полчаса между пересадками. В картине не чувствовалось биения живого пульса. Москва на ней казалась декорацией, в которой некому было жить, любить и драться за правду.

Алексей выдавил на фанерную палитру немного жженой сиены, густого краплака и цинковых белил. Сладковатый запах скипидара щекотнул ноздри, окончательно смывая из памяти тяжелый пороховой чад кунцевского боя.

Сыщик взял мастихин, соскреб старую засохшую кромку краски вдоль парапета набережной и замер, вглядываясь в речные блики.

Вдруг пришло ясное, простое понимание: он ведь и сам все эти месяцы чувствовал себя таким же чужаком. Беглецом из двадцать первого века, квартирантом в чужом теле, который ходит по старым улицам и с тоской считает дни до чужих исторических дат. Но теперь лед тронулся. После подвала с раненым Кридом, после сожженного доноса на Шестакова, после Вериных слез и Костиного верного плеча этот город перестал быть чужой историей. Он въелся под ногти гарью, пророс в сердце теплотой коммунального чая и стал единственным домом, за который стоило стоять насмерть.

Алексей обмакнул широкую плоскую кисть в смесь охры и киновари.

Сперва он переписал небо. Густые, тревожные закатные всполохи расплылись над Кремлем, словно отсветы далеких пожарищ великой войны, но сквозь эту грозную медь пробивалось чистое, промытое весенней грозой ультрамариновое тепло. Вода в реке ожила, заиграла тяжелыми маслянистыми волнами, в которых дробилось пламя садящегося за горизонт солнца.

А затем Платонов взялся за главное.

На гранитном выступе моста, прямо над речной стремниной, кисть уверенно наметила первый силуэт.

Широкая, монументальная спина в расстегнутом демисезонном пальто, тяжелые плечи и грива седых волос, схваченных вечерним ветром. Крид. Майор стоял, опершись кулаками о чугунное литье перил, словно держал на себе всю тяжесть нависшего над столицей предгрозового неба. В этой фигуре не было показного величия: только бесконечное терпение часового, который за тысячелетия похоронил империи и богов, но остался верен своему бессменному посту на этой набережной. Пара скупых мазков белилами на висках — и на полотне ожила та самая древняя, несокрушимая броня, о которую ломался любой вражеский свинец.

Рядом, чуть отступив к фонарному столбу, проступила вторая фигура.

Капитан Громов. Фигуру Грача Алексей выписал с той озорной, чуть разболтанной солдатской грацией, которую нипочем не вытравить никаким уставам. Фуражка заломлена на затылок, руки глубоко сунуты в карманы форменных синих галифе, плечо лениво привалено к гранитной тумбе. А у самых губ — крошечная, едва заметная точка чистого кадмия: тлеющий огонек вечной цигарки, готовый вот-вот выплюнуть струйку едкого самосада. Живой, бесшабашный фронтовой разведчик, прошедший огонь и воду, для которого весь мир делился просто и ясно: на своих, за кого не жалко лечь костьми, и на фашистскую сволочь, заслуживающую лишь пули в лоб.