Книга МУР 1951, страница 282 – Сим Симович

Алексей опустил кисть в банку с растворителем, вытер ладони ветошью и перевел дух.

Оставалось самое трудное. То, к чему пальцы прикасались с робостью влюбленного мальчишки.

Третья фигура встала между ними, чуть ближе к зрителю.

Тонкий, девичий стан в приталенном темно-синем пальто. Легкий шерстяной шарф цвета ранней весенней листвы подхвачен ветром, выбившиеся из-под берета темные пряди мягко касаются бледной щеки. Вера не смотрела на кремлевские башни. Она чуть повернула голову в сторону, словно искала глазами кого-то, кто задержался на ступеньках гранитной лестницы, и в повороте ее тонкой шеи сквозила такая щемящая, беззащитная нежность, что у Платонова дрогнула рука.

Тончайшим колонком номер один Алексей положил последний блик — крошечную искорку теплого света на край ее серебряной сережки.

Картина выдохнула.

Она ожила разом, в одну секунду, словно в холодную глину вдохнули горячий воздух. Закат перестал быть декорацией: теперь он горел для них троих. Для бессмертного стража, для верного солдата и для любимой женщины, которые держали этот город вместе с ним. И в этом общем закате не было страха перед надвигающимся грозным пятьдесят третьим годом — была лишь тихая, несокрушимая уверенность людей, знающих цену каждому прожитому мирному дню.

Платонов отступил на два шага назад, оперся бедром о подоконник и закурил папиросу.

Сизый дымок потянулся в форточку, смешиваясь с ароматом цветущей сирени. На сердце стояла непривычная, хрустальная тишина. Картина была закончена. В ней не осталось ничего фальшивого, ничего чужого — холст дышал Москвой, весной и правдой.

Снизу, со двора, хлопнула входная дверь парадного.

На деревянной лестнице послышались торопливые, звонкие шаги — стук знакомых кожаных каблучков, от которого у бывалого сыщика мгновенно и сладко заныло под ложечкой. Половицы в коридоре тихо скрипнули, за тонкой перегородкой на секунду все затихло, а потом в дверь каморки негромко, просительно постучали.

Алексей загасил папиросу в жестяной пепельнице, улыбнулся перемазанными в краске губами и шагнул навстречу.

Дверь отворилась тихо, с едва слышным предупреждающим скрипом латунной защелки, и в комнату вместе с волной свежего майского воздуха скользнула Вера.

Она остановилась на самом пороге, забавно приподняв брови и с любопытством оглядывая каморку, где густой дух льняного масла и скипидара напрочь вытеснил привычный коммунальный запах кипяченого белья. На ней было простое ситцевое платье в мелкий бежевый горошек с короткими рукавами-фонариками, в руках девушка держала небольшую плетеную корзинку, накрытую вышитым полотенцем, а щеки ее порозовели от быстрого подъема по лестнице.

— Ну и логово у тебя, старший лейтенант, — с озорным прищуром произнесла она, затворяя за собой створку и опуская корзинку на краешек колченогого табурета. — Тетя Паша на кухне шепотом доложила, что ты заперся с рассвета, чаю не просил и колдуешь над какой-то доской. Я уж грешным делом подумала: не иначе как чертежи новой диверсионной засады чертишь или вещдоки по кунцевскому делу перепрятываешь. А здесь, оказывается, форменная мастерская художника с Большой Дмитровки.

— Какая уж там мастерская, Вера Николаевна, — Алексей улыбнулся, торопливо вытирая перемазанные в сиене пальцы заскорузлой ветошью. — Так, баловство одно в законный выходной. Чтобы руки не отвыкали от мирного ремесла.