Книга Измена. Финальный аккорд, страница 39 – Мари Соль

Поднимаюсь рывком. Подхожу к подоконнику. И, приподняв цикламен и отставив его ближе к свету, я сдвигаю обратно два фикуса. Иммануил и Шарлотта, как будто, дождавшись друг друга, сливаются пышной листвой, шелестят.

— Я стану отцом, остальное неважно, — прижимаюсь ладонью к стеклу. А в стекле мой охваченный радостью лик, там моё отражение. А ещё отражение фикусов.

Уленька, если б ты знала, как я мечтал, как молил, как молился ночами! И вымолил, выпросил, сделал, что мог. Целую подушечку пальца и прижимаю его к листику фикуса с розовым пятнышком.

Девочка там, или мальчик? Без разницы. Самое важное — ты сохранила его.

Даже после работы, я неустанно рисую. Почему-то похожесть Кирилла на Бусю так вдохновила меня. И столько новых мыслей появилось для сценок пчелиных. Вот, например! Уся знакомит Кирилла… Точнее, Бусю! Со своими родителями. Папа у Уси такой, большой и добродушный пчёл с густыми усищами. А мама, весёлая пчёлка, с чёлкой торчком.

Хихикаю и прорисовываю ту самую чёлку. Интересно, а какие родители у Буси? Точнее, у Кирилла. Наверное, он похож на отца? Представляю их тоже весёлыми, добрыми. Кто-то из них — непременно в очках. Может, оба!

Хмыкаю, подумав, а выпадет ли мне шанс с ними познакомиться? Так не хочу выдавать желаемое за действительное. Ведь я ещё не остыла от брака с Артуром. От предательства Тисмана. Не хочется ставить заплатки на прежние раны. Но Кирилл не заплатка! Он хороший. Он — друг. Пока друг! Но из дружбы вполне может вырасти что-то большое и очень приятное…

Мама на кухне готовит. А папа в зале смотрит телевизор. Его любимый канал про рыбалку. Моцарт в лежанке, наверное, спит.

В дверь звонят. Мама с кухни кричит:

— Уль, открой!

Отца всё равно не допросишься.

Я иду открывать. Скорее всего, это соседка. Они с мамой ходят друг к другу. То за сплетнями свежими, то за куском пирога.

На коврике возле двери стоит чей-то пакет. Сперва вижу его. Затем обувь. И по ней узнаю Марка Тисмана.

Меня как молнией пригвождает к полу. Ведь в коридоре коляска! А в комнате детские вещи, игрушки. Мама там вяжет пинетки. О, боже ты мой!

Сую руку в карман безразмерной пижамы. Авось, не заметит, что под ней проступает живот?

— Уля, — произносит он моё имя с какой-то вопросительной интонацией.

— Марк! — восклицаю, — А… Что-то случилось?

— Нет… Ээ, — тянет он время, — Точнее, да! Кое-что.

Я веду плечами. Прислушиваюсь, не метнётся ли мама сюда и решит пригласить его в гости. Но у неё сейчас руки в фарше котлетном, и это мне на руку.

— Прости, пригласить не могу. У нас папа болеет. Простыл! — да простит меня папа.

Марк с волнением хмурится:

— О, это плохо! А ты? Ты себя… бережёшь?

— Ну, — пожимаю плечами, — Как видишь.

Он обводит глазами меня сверху донизу. И, мне кажется? Или он взглядом «застрял» на моём животе?

— Тогда можно тебя… на полслова? — кивает себе за плечо, предлагая мне выйти к нему на площадку.

— Сейчас, подожди! Я куртку накину, — прикрыв дверь и дрожа, я хватаю пальто. Чем больше одежды на мне, тем меньше риск, что заметит.

Выхожу, закрыв двери. Чуть не споткнувшись об оставленный им на пороге пакет. Он подарочный. Что там? Очередная безделица? С целью унять своё чувство вины?

— Это мне? — уточняю зачем-то. Конечно! Кому же ещё?