Книга Что скрывает прилив?, страница 119 – Мария Орунья

Он тосковал по Валентине. По ее раздражающей манере все раскладывать по местам, по ее строгому моральному кодексу, даже по ее болезненной пунктуальности. Ему хотелось смотреть, как она балует Дюну, как в нарушение всех своих правил разрешает ей залезать на диван, когда думает, что Оливер не видит. Он вспоминал долгие разговоры у камина и за бокалом вина на террасе коттеджа, когда они держались за руки и как загипнотизированные смотрели на игру переменчивых волн. И ее объятия, в которых становится неважно, в каком месте мира находишься, лишь бы ощущать это пламя.

Почему-то Оливеру вспомнились старые стихи шотландского поэта Роберта Бёрнса, которого он изучал в университете: “Радость мне стала давно чужестранной”. Действительно, он сейчас в чужой стране, один, в больнице, даже некому потревожиться о его здоровье. Довольно безрадостно. Тут на голубой панели, вмонтированной в изголовье, что-то громко запищало, и Оливер чуть не подскочил от неожиданности – он даже не заметил, что в палате есть телефон.

Он потянулся к трубке, и в животе с левой стороны тут же кольнуло. Оливер не понимал, почему шрам после операции у него там, а не справа, где, как он полагал, у человека аппендикс. Но разрез почему-то делали с другой стороны живота. В детстве он слышал, что перед приступом аппендицита появляется колющая боль в правой части живота, но там он как раз не чувствовал особого дискомфорта, зато несколько недель мучился страшными болями в желудке, но приписал их стрессу и нервному истощению.

Еще Оливер удивился, что едва его привезли на “скорой”, как доктор по имени Луис, высокий, с темными, почти черными кудрями, в считаные секунды поставил точный диагноз. Пальпировав живот, который уже терял эластичность и становился твердым как камень, доктор распорядился, чтобы его везли в хирургию, – правда, там Оливеру пришлось подождать своей очереди под наблюдением медсестры, потому что некоторым из пострадавших в автобусной аварии требовались более срочные и серьезные операции.

Теперь вся эта драма, суета и сомнения остались в прошлом, и в настоящий момент единственная задача Оливера состояла в том, чтобы ответить на этот неожиданный звонок. Стиснув зубы, он превозмог боль и кое-как дотянулся до трубки.

— Алло?

— Oliver? Oh, for god’s sake! Are you okay?^[28]

Оливер узнал голос отца. В палате сразу стало по-домашнему уютно. Они продолжили разговор по-английски.

— Папа! Как ты узнал, что я тут?

— Клара сообщила мне еще вчера вечером, но позвонить получилось только сейчас. Сначала говорили, что ты под наблюдением, а сегодня рано утром сказали, что тебя уже прооперировали.

— Ясно… Ты не волнуйся, папа. Ничего страшного, обычный аппендицит. Через пару дней выпишут домой.

— Точно? А то я собирался приехать.

— Нет-нет, даже не думай, мне уже лучше. Ты все так и канителишься с недвижимостью, да? Кстати, как там Гильермо?

— Гильермо держится, – с некоторым облегчением ответил отец.

Старший сын Артура Гордона благодаря лекарствам и помощи психиатра постепенно восстанавливался после долгого травматичного опыта, но заметное улучшение наступило, когда он нашел себе занятие и стал работать вместе с отцом в сфере недвижимости. На самом деле мистер Гордон уже был на пенсии и, овдовев, впал в хандру, но потом обрел новую цель – решил восстановить семейное наследие и историю шотландского клана Гордонов. И, к удивлению всех, помощь Гильермо оказалась весьма полезна.