Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
И пошла не оборачиваясь к выходу, думая не о ротном, а о молоденьком темноволосом Николаеве, которого я никогда не знала. И никогда не узнаю. Война перекособочивает человека, перекраивает его на странный, звериный лад. Жизнь перестает что-то значить, смерть перестает что-то значить. Песчинка, пыль… р-р-р-раз – и нет тебя. Выживали только за счет любви. Больше не из чего и не из-за чего было. Каждый раз перед сном, закрывая глаза, я видела лицо дочки… Мамы, сестер и деда. Все думала, пыталась представить – как им живется? Есть ли еда? Тепло ли зимой? Как они там ютятся? Варька осенью писала (мама-то писать не умела), что немцы до них добрались, они успели схорониться в лесу, но дом сожгли, Бурашку, корову нашу, увели, кур забрали, в общем, ничего не осталось, кроме куцей баньки, которую каким-то чудом пощадило пламя. Теперь они все обретались у деда, в лесном доме, до которого никто добраться не мог. Спаси и сохрани наши болота! Тесновато им было – вшестером-то в дедовом домике. Но тут уж что – выбирать не из чего. Еще сестрица писала, что дед с мужиками обещались по весне начать новый дом отстраивать, а зиму придется всем вместе куковать. Люська подрастала, становясь смышленой веселой девчонкой. Ей-то война была нипочем, другого она и не знала. Скучала я тогда по ней – не передать как, все думала – вот вернусь, а она уж меня и забыла совсем. Но только эта тоска меня тогда и держала. Что ж… вот так мы с Василием тогда и разлетелись. И встретились только в самом конце войны, за неделю до победы. В Варшаве. И я действительно писала ему исправно, хоть и редко получала ответы – мы же все время куда-то двигались, поэтому письма часто пропадали, терялись. Все об этом знали. Помню, стою я с миской в очереди за кашей. Поварихой у нас была худющая длинная девица – Дунька, кажись, даже неграмотная, но готовила хорошо. Людей много, каждый со своей миской и ложкой. А Дунька огромным половником зачерпывает и плюхает увесистую порцию перловки с тушенкой. Мы тогда с моей новой напарницей Алией только с «охоты» вернулись – почитай, сутки провалялись на траве, в кустах, голодные как черти. Стоим, на запах облизываемся. А тут в очередь человек за семь перед нами пристраивается еще парочка ребят. Те, кто впереди нас, помялись-помялись, да молчат. Я вышла из очереди, подошла к тем парням: «Товарищи солдаты, – говорю, – куда это годится? Али вам не видно, где хвост очереди заканчивается? Что это вперед лезете?» И сзади-сбоку слышу знакомый голос: «Погребнюк, Ходько! А н-ну-ка м-м-марш отседова!» Я обернулась и…: «Ротный!» Стою, улыбаюсь до ушей! Он на меня уставился: «Аня!.. Господи… я ж тебя… уже почти три месяца ищу! А ты… вот где!» Солдаты, которых он гонял, потупились. Он мельком на них глянул: «В конец очереди – марш!» – и снова на меня смотрит. Я чувствую, что вот-вот готов раскинуть руки и обнять меня, да не смеет. «А я гляжу, ты дедом-то не стал, вон – ходишь!» – оглядываю его с головы до ног. «Не стал, – он чуть покрутился, пританцовывая, – это все потому, что ты писала. Я ж каждое письмо твое получал. А ты?» Я призадумалась: «Может, не каждое, с почтой-то, знаешь, как… Ты сам-то откуда? Как?» Я вдруг застеснялась – увидела, как на нас глазеют все. Меня напарница моя, таджичка Алия, локоточком поддела тихонько, мол, давай-ка в очереди продвигайся. Сама на Василия косится, улыбается. |