Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Он красивый, подтянутый, выбрит гладенько, с погонами капитанскими. А я стою, миску кручу-верчу в руках, не знаю, куда деть. «Это… обед тут у нас». Он огляделся по сторонам и, кажется, все понял. «Так и я пообедаю. Ты только не уходи никуда, я сейчас!» Он убежал, а через полчаса, когда весь обед уже давно кончился, прибежал с цветами. И откуда он их тогда взял – ума не приложу! В общем, притащил он мне каких-то полевых васильков. А я и не знаю, что делать с ними – раньше-то мне никто никогда цветы-то и не дарил. Вечером, когда все разошлись по койкам в расположении (а встала наша дивизия тогда на оставленных квартирах Варшавы), мы с Васей сидели на крыльце чужого, незнакомого дома – чуть перекошенного, одетого в пыльно-желтую облупившуюся краску, и на крыше, в аккурат рядом с трубой, покосившийся флюгер в виде петуха от легкого ветерка чуть поскрипывал странноватой мелодией. Оказалось, что он с другой дивизией подошел нам на подмогу. Что искал меня, да все никак не мог найти – сведения-то все время запаздывают. Он чуть отодвинулся, глядит, молчит. А потом с ходу: «Аня… я люблю тебя». Так неожиданно… меня словно током жахнуло. Сижу, не знаю, что сказать, в лицо будто пламенем повеяло, я голову к нему повернула: «Василий…» «Выходи за меня, – он смотрел на меня серьезно, внимательно, – выходи. Война скоро закончится. Не знаю когда, но скоро и… будем вместе мирную жизнь строить». Такой он был красивый тогда – не передать. Глаза в сумерках казались черными, очерченные скулы, стриженные виски, офицерская фуражка. Вокруг цвел апрель, чирикали птицы и тренькали сверчки. Мы сидели на крыльце дома, в котором когда-то жили люди, завтракали, обедали, спали, любили друг друга, растили детей. Где они теперь? Живы ли? «Что молчишь? – спросил он чуть с вызовом. – Не люб я тебе совсем?» А я и не знаю, что ответить, – замуж? Да я об этом и не думала вовсе. «У меня дочка есть», – брякнула я, что первое пришло в голову. «Да, я помню, ты говорила. Это не помеха! А даже как раз наоборот! Я детей люблю, даром что у меня три племяша. Буду ей хорошим отцом, обещаю. А захотим – так еще и своих народим. Так что?» «Не знаю, – я потерла виски, – какое – замуж? Война ж… да и убить меня могут». «Меня тоже. Но война будет не всегда, скоро уж конец». Я посмотрела на него открыто и прямо: «Надо подумать, Василий». «Вася, – поправил он, оттирая пот с висков, – зови меня Васей, ладно?» «Ладно, – я встала с крыльца, – надо идти спать. Завтра выступать на рассвете». «Ты это… – он тоже встал, – не долго думай. Я ждать буду. И завтра в пекло не лезь, береги себя». Я улыбнулась – ну точно дед Мирон, ни дать ни взять. Мы неловко потоптались рядом друг с другом, не зная, как попрощаться, да разошлись. Мне бы рухнуть уснуть перед боем, ан нет… Замуж! Я все кручу-верчу. Молодой, красивый, уж наградной. Кажись, и правда любит меня. А что я? Анджей… Вспомнились его карие глаза и веер ресниц, что ложился тенями на щеки, когда мы сидели с ним перед костром, там, в белорусском лесу. И как хотела я с ним вместе плыть на большом корабле в далекую неизвестную Америку. Лежит он теперь белыми костьми в сырой топкой нашей землице. Люсенька, дочка его, растет среди болот, играет с куколкой деревянной, им выструганной, и мой дед Мирон поет ей колыбельные по-польски. |