Книга Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров, страница 140 – Мария Токарева, Елена Михалёва, Саша Гран, и др.

Я хочу освободиться, Элинор. Хочу навсегда оставить все позади. Возможно, люди из этого города будут по мне грустить, но это то, чего я хочу. Я хочу впервые за долгое время сделать что-то ради себя. И пусть меня посчитают эгоисткой… но я больше не могу жить подобным образом.

Сейчас я чувствую умиротворение. Лишь одно меня гложет – что я не могу рассказать тебе это все в лицо. Смело раскрыть свои чувства, чтобы ты поняла меня. Нет, я поступаю как последняя трусиха. Ты говорила, что я сильный человек, Элинор. Но… это неправда. Я слабый человек, который попросту устал от всего. Устал от фальши и лжи, которыми пропиталась моя бесполезная жизнь.

Я хотела попрощаться с тобой, Элинор. Благодаря тебе моя жизнь немного, но стала ярче. Ты стала мне другом, слушателем, который понимает меня, который ничего не просит и не требует.

И я благодарна тебе за все.

Я отправляюсь в далекий путь, и мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Но даже так… надеюсь, я стану путеводной звездой на твоем пути и прекрасным воспоминанием, которое ты пронесешь в будущее. Может быть, однажды благодаря тебе люди узнают настоящую „Эмму”. Все в твоих руках.

С наилучшими пожеланиями,

Эмма».

* * *

Несколько капель упали на листок, размазывая чернила. Существо молча уставилось на имя подруги, скорбя.

— Эмма… Эмма… – бормотало оно и вновь рухнуло на пол.

Дом опустел, и только сейчас это стало заметно. Здесь больше не чувствовалось человеческое тепло.

Два месяца лжи закончились, и вся иллюзия схлопнулась.

Остался лишь ветер и принесенные им в дом жухлые листья.

Лес встретил ее шепотом – не листвы, не ветра, а чего-то иного, что затаилось промеж стволами. Деревья стояли влажными после дождя. Их кора шла рыхлыми трещинами, в которых нашли приют мелкие насекомые. Весенний воздух, густой от сырости и преющих трав, не смел шелохнуться, словно боялся разбудить то, что дремало под корнями.

Никто не ходил в лес за Верхним Лугом так глубоко. Все в деревне знали: не зря дед Лобан жил здесь один. С теми силами, что владели чащобой, мог управиться лишь колдун.

Малуше чудилось, что земля вздыхает, будто глухо дышит сквозь сон. Ветер не проникал через густые, высокие кроны, лишь касался колючих еловых ветвей в далекой вышине над головой. С игл срывались тяжелые капли, слизистые и теплые, словно людские слезы. Они падали Малуше на плечи и впитывались в рубаху и сарафан.

Тропа то и дело терялась в мшистой подстилке, устланной палыми иголками. Девушка шла медленно – боялась заблудиться. Никто в деревне не знал, куда она подевалась. Братьям Малуша не сказала и подавно, они бы ее в жизни одну не отпустили. Потеряется в чащобе и сгинет, даже косточек не найдут.

Мокрый мох под ногами шевелился, словно проглатывал каждый ее шаг, чтобы следов не осталось. Тишина стояла особенная. Такая, как бывает перед криком. Ни птицы, ни зверя не было слышно. Вся живность затаилась где-то далеко позади. Оттого каждый шорох и каждый вздох звучали так, будто шептал кто-то, стоя прямо за спиной.

Малуша несколько раз в страхе оглядывалась. Никого. Но легче от этого не становилось.

Она всю дорогу прижимала к груди сверток с подарком для деда-отшельника. Ходила молва, старик любит мелкие подношения вроде свежего хлеба с хрустящей корочкой. Малуша потому и встала затемно, чтобы испечь лучший свой хлеб и незамеченной выскользнуть из деревни еще до того, как погонят скотину на пастбище. Но чем глубже в чащу уводила ее тропа, тем больше девушка сомневалась в себе.