Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 27 – Ирина Савицкая

Он закрыл глаза, и на несколько долгих секунд его лицо стало почти беззащитным — без той стальной маски, которую он носил днём, без хищного прищура, без жестокой усмешки. Просто мужчина, уставший от войны, которая длилась слишком долго. Его рука замерла у неё на затылке, и Вера почувствовала, как его дыхание выравнивается, становится глубже, спокойнее.

— Я убью Валерия Борисовича, — сказал он наконец, и голос его был ровным, как сталь, которую куют для клинка. — Не потому, что он виноват перед законом. Мне плевать на закон. А потому, что он посмел тронуть моё. Посмел думать, что моё можно использовать как пешку в чужой игре.

— Твоё — это кто? — спросила Вера, хотя ответ уже знала, но хотела услышать его вслух, чтобы поверить.

— Ты, — сказал Савва, и это слово прозвучало как приговор. — Твой брат, который лежит в той палате и не может говорить. Даже эта твоя Баба Зина с её чабрецом, которая гадает на картах и видит больше, чем положено. Все, кто имеет значение для тебя, теперь под моей защитой. — Он открыл глаза и посмотрел на неё — прямо, не отводя взгляда. — Это не подарок, Вера. Это клетка. Но в этой клетке ты не будешь голодать. Я обещаю.

Вера не ответила. Вместо этого она поцеловала его в плечо — там, где кожа была изрезана старыми шрамами, один из которых, самый глубокий, наверняка достался ему в какой-то подворотне, когда он был ещё пацаном, не знавшим пощады. Потом ниже, на грудь, где чёрной тушью было выведено имя Алисы, и буквы эти, готические, острые, казались сейчас не просто татуировкой, а раной, которая не заживёт никогда.

Савва напрягся — всем телом, каждой мышцей, — и Вера почувствовала, как под её губами его сердце забилось чаще, как воздух в его лёгких замер.

— Не надо, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим.

— Почему? — спросила она, но не отстранилась, чувствуя тепло его кожи, ритм пульса, который совпадал с её собственным.

— Потому что Алиса мертва, — ответил он, и это прозвучало как откровение, как признание, которое он не делал никому. — А ты жива. И я не хочу, чтобы ты её заменяла. Не хочу просыпаться ночью и видеть во сне её лицо, а наяву — твоё. Это разорвёт меня на две половинки, и ни одна из них не будет целой.

Вера замерла. Её губы застыли в миллиметре от татуировки, и она чувствовала, как бьётся его сердце под её дыханием — сильное, ровное, но такое уязвимое, что казалось, достаточно одного неосторожного слова, чтобы разбить его вдребезги.

— А кем я тогда буду? — спросила она, и в этом вопросе было всё: её страх, её надежда, её желание быть собой, а не чьей-то тенью.

— Ты будешь Верой, — сказал Савва, и его рука легла на её затылок, не сжимая, а просто лежа, как напоминание о том, что он рядом. — Которая перестала бояться. Которая сама позвонила Дине и сказала то, что хотела. Которая смотрела на врага и не отвела глаз. Которая лежит сейчас в моей постели и не дрожит.

Она поцеловала его всё равно. Не в татуировку, не в шрам, а чуть выше — туда, где под тонкой кожей билось его сердце, ровно и сильно, как бьются сердца у тех, кто ещё не научился любить, но уже готов попробовать.

— Спи, — сказал он, но это прозвучало не как приказ — как просьба, как молитва почти.

— С тобой невозможно спать, — ответила Вера, и в её голосе проскользнула улыбка — первая за долгое время, не горькая, не вымученная, а почти настоящая. — Ты храпишь.