Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 24 – Ирина Савицкая

Савва не включил свет, и они поднимались на второй этаж в полной темноте, но он шёл уверенно, как слепой, который знает каждый сантиметр своего дома на ощупь. Он держал Веру за руку — вел её, как поводырь ведёт потерявшего зрение, и она доверялась этому прикосновению, хотя ещё неделю назад отдала бы правую руку, чтобы никогда больше его не чувствовать. В спальне он зажег одну свечу — на тумбочке, где ещё стояла кружка с остатками чабреца. Пламя дрожало, отбрасывая на серые стены причудливые тени, и от этого их лица казались древними, почти иконописными — будто они смотрели друг на друга сквозь века, сквозь время, которое не властно над теми, кто уже сгорел и возродился из пепла.

— Раздевайся, — сказал он, и Вера услышала в его голосе то, чего не слышала раньше. Это не был приказ, хотя слова были те же. Это была просьба — неумелая, почти детская, как будто он впервые в жизни не требовал, а спрашивал разрешения.

Она стянула свитер через голову — тот самый, серый, мешковатый, который стал её униформой в этом доме, — и почувствовала, как холодный воздух коснулся её плеч, её ключиц, всё ещё хранящих следы его пальцев. Джинсы упали на пол с тихим шорохом, и Вера осталась в одних трусах — черных, хлопковых, единственных, которые дал Глеб, потому что Савва не подумал о том, чтобы купить ей белье, а она сама стеснялась попросить. Савва смотрел на её тело — но не как вчера, не тем голодным, животным взглядом, который прожигал её насквозь. Сегодня в его глазах была какая-то новая, пугающая нежность, от которой у Веры перехватило дыхание больше, чем от любого насилия.

— Подойди, — попросил он, и она подошла, чувствуя, как паркет холодит босые ступни, как сердце бьется где-то в горле, как свечной огонь отбрасывает её тень на стену — тонкую, изломанную, похожую на ту, что остается от человека, который уже не знает, кто он.

Он провел пальцем по её ключице — медленно, почти благоговейно, — потом по синякам, которые сам же и оставил три дня назад, в гараже, когда брал её силой, не спрашивая позволения. А потом наклонился и поцеловал каждый — нежно, словно старался залечить то, что разодрал. Губами — сухими, горячими, пахнущими виски и табаком. Вера вздрогнула, но не отстранилась, и это была самая большая победа, которую она одержала над собой за последние дни, — позволить ему прикасаться к тому, что когда-то было раной, и не чувствовать боли, а чувствовать тепло.

— Ты сказала в машине, что я — твое отражение, — он поднял голову, и его глаза блестели в полумраке, как у зверя, который на секунду забыл, что он хищник. — Я никогда не был ничьим отражением. Я был тем, кого боятся. Тем, кого ненавидят. Тем, кого хотят использовать. Но никто никогда не смотрел в меня и не видел себя.

— А я не боюсь, — выдохнула Вера, и этот выдох стоил ей больше, чем всё, что она сказала за последние сутки. — Я уже говорила тебе. Я не боюсь умереть. Я не боюсь боли. Я боюсь только одного — перестать чувствовать. А ты… ты заставляешь меня чувствовать.

— Знаю, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было жестокости, только странная, почти печальная ирония. — И это бесит. Потому что я привык, что передо мной дрожат. А ты не дрожишь. Ты смотришь. И я вижу в твоих глазах себя — такого, каким не хотел быть.