Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 40 – Ирина Савицкая

— Я пойду один, — сказал Савва, выключая двигатель, и его голос был ровным, будто он собирался не на встречу с убийцей своей первой любви, а на деловые переговоры, где цена ошибки — всего лишь деньги.

— Нет, — ответила Вера, уже открывая дверцу, и холодный ночной воздух ворвался в салон, пахнущий мокрым асфальтом и приближающейся грозой. — Ты обещал. Моя рука.

— Она может быть вооружена, — сказал Савва, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сомнение, которое она слышала впервые за всё время их знакомства, и это заставило её сердце биться чаще.

— Я медсестра, Савва, — ответила Вера, и её голос был твёрже, чем она сама ожидала, потому что внутри неё сейчас боролись два чувства: страх перед тем, что она узнает правду, и жгучее, почти болезненное желание эту правду услышать. — Я знаю, где в хосписе ножи. И как ими пользоваться. В конце концов, я училась на хирурга три курса, пока не бросила.

Он посмотрел на неё — долго, тяжело, и в свете уличного фонаря его лицо, обычно подвижное, живое, казалось высеченным из камня, будто он уже начал отключать всё человеческое в себе, готовясь к тому, что предстояло сделать. Потом он кивнул, и этот кивок был не разрешением — признанием того, что она уже не нуждается в его разрешениях.

— Глеб, остаёшься здесь, — сказал Савва, открывая свою дверцу и выходя на улицу. — Если через час нас не будет, звони своим. Всем. Даже тем, кого ты не хотел бы видеть в своём доме.

Глеб хотел что-то сказать, но только сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, и кивнул, и Вера видела, как его рука, лежащая на руле, сползла вниз, к дверце, где в кобуре лежал пистолет — тяжёлый, с глушителем, который не прощает ошибок.

Они вошли, и коридор хосписа, пустой и тихий в этот час, встретил их запахом дезинфекции, старости и — да, яблок, и этот запах, такой знакомый, такой домашний, сейчас казался Вере зловещим, потому что она вдруг поняла: яблоки здесь резали недавно, буквально полчаса назад, а значит, Баба Зина не спала и ждала их, и, может быть, даже знала, что они придут именно сегодня, именно в этот час. Вера повела носом, и в этом запахе, сладком, чуть приторном, ей почудилось что-то ещё — табак, который она чувствовала в детстве, когда отец возвращался домой поздно ночью и целовал её в макушку, и его усы пахли сигаретами и чем-то горьким, похожим на лекарство.

— Она на втором этаже, — прошептала Вера, и голос её дрогнул, потому что она вдруг осознала, что не знает, как теперь называть того, кого всю жизнь считала покойником. — В ординаторской.

— Ты уверена? — спросил Савва, и его вопрос был не риторическим.

— Какая разница, — ответила Вера.

Савва взял её за руку, и это было не то властное, хозяйское прикосновение, к которому она привыкла за эти дни, а другое, почти нежное, как будто он держал не рабыню, а равную, и их пальцы переплелись, и Вера почувствовала его пульс — спокойный, ровный, без того бешеного ритма, который бился в её собственном запястье. Он не боялся, никогда не боялся, но сейчас в его хватке было что-то новое, чего она раньше не чувствовала: не контроль, не собственничество, а защита, и это было так странно и так правильно, что у неё на секунду закружилась голова.

Лестница скрипела под их ногами, и каждая ступенька звучала как выстрел в тишине, и Вера считала их механически, как считают удары сердца перед операцией: десять, двенадцать, пятнадцать. Площадка второго этажа, поворот направо, и дверь в ординаторскую была приоткрыта, и из щели сочился тусклый, желтоватый свет, такой же, каким всегда горела лампа над столом Бабы Зины, когда та раскладывала карты для умирающих и предсказывала им то, что они хотели услышать.