Книга Несбывшаяся жизнь. Книга 1, страница 112 – Мария Метлицкая

За хлипким забором забрехали собаки.

Толкнув коленкой калитку, хозяйка гаркнула на брехунов.

Собак было три: серая дворняжка – явная заводила и главарь, лохматая прихрамывающая колли и маленькая пузатая каракатица, как тут же обозвала ее Лиза, – кургузая, нелепая, страшноватая и самая брехливая.

— А ну на место! – кричала Люсинда. – А ну все под лавку!

И с извиняющимся лицом обернулась на замерших от неожиданности гостей.

— Да проходите, что вы застыли! Не бойтесь, я вам говорю! Они безобидные, только вопить и умеют! То еще племя… Не охрана, а дармоеды.

Следом за хозяйкой засеменила Мария, за ней Лиза, и замыкала шествие перепуганная Анюта.

Собаки и вправду утихли и уползли под крыльцо.

Люсинда толкнула дверь, и они вошли в дом.

На небольшой застекленной терраске стоял стол, окруженный разноцветными табуретками.

На столе, покрытом выцветшей клеенкой, высился темно-зеленый кувшин с крупными сиреневыми колокольчиками.

На окнах колыхались кружевные занавески, под потолком – Лиза подняла голову – зеленый, явно самодельный шелковый абажур. Люсинда была не без творческих задатков.

Напротив стола разместилась вешалка. На ней понуро висели старомодный болоньевый плащ, большой, явно мужской ватник и зимнее драповое пальто с облезлым мехом. Под вешалкой валялись резиновые сапоги, калоши и старые поношенные тапочки. Обычная дачная обстановка.

Комнат оказалось три.

— Сейчас все вам покажу: и свою, и ваши, – сверкнула металлическим зубом Люсинда.

Спальня хозяйки – со старой металлической, с шишечками, кроватью, украшенной пышной горой подушек и покрывалом в малиновых розах, – была по-деревенски уютной. По всей стене висело множество фотографий в простых деревянных рамочках. Маленькое окошко занавешивали пожелтевшие кружевные шторки с подлатанной вышивкой, явно старинные, а у кровати лежал самотканый коврик из пестрых кусочков ткани.

— Все как при маме оставила, ничего не меняла, – всхлипнула Люсинда. – Мамочка моя… Ох и намучилась она со мной! Все говорила: «Люська, Люська, и в кого ты у нас такая? Мы люди простые, бесхитростные. А ты? Все в город рвешься, городскую из себя корчишь, все стараешься! А все равно ведь не получится, все одно деревенской останешься!» Выходит, мамочка была права. Помыкалась я, пошаталась, хлебнула доверху – и вернулась. Сюда, в родительский дом.

Люсинда усмехнулась и неожиданно громко запела:

Родительский дом, начало начал…^[4]

Вздрогнув, Анюта схватила мать за руку.

«С приветом, – подумала Лиза. – Явно с приветом. Как бы чего не вышло. А то… съедем назавтра. Сбежим!»

— И не нужна мне эта Москва! Всю душу из меня вытрясла, – продолжала Люсинда как ни в чем не бывало. – И город не нужен. Покой нужон и тишина. Хорош, нагулялась!

— Да уж, тишина у тебя, – усмехнулась Мария. – Псы твои брешут в три глотки!

Люсинда улыбнулась и махнула рукой:

— А так, Маш, совсем бы одна была. Так хоть эти брехуньи…

Комната, предназначенная для Марии, находилась через стенку. Оказалось, что это бывшая детская. Маленькая, метров семь, не больше, с такой же металлической кроватью и табуреткой, взявшей функции прикроватной тумбочки. На табуретке – настольная лампа с прожженным абажуром, под лампой – миска с ягодами: уже зрелой, красной клубникой. Напротив кровати стоял старый и даже на вид тяжелый одностворчатый гардероб с треснутым зеркалом.