Книга Своенравная Жена тайного советника, страница 83 – Таисия Шатская

Потом она лежала, уткнувшись лицом в его плечо, и слушала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, всё ещё не успокоившись. Его рука лежала на её талии, тяжёлая, тёплая. За окном начинало сереть.

— Я не знаю, кто отец ребёнка, — сказал он в потолок, тихо, без прежней злости. — Но я знаю, что не могу дышать, когда тебя нет рядом.

Лиза закрыла глаза. По щеке её скатилась одна слеза, но она ничего не ответила. Только крепче прижалась к нему, пока ночь ещё держала их в своих руках и покрывала темнотой её обиду и его подозрения.

Глава 27

Ночь они делили молча, и в этом молчании было больше правды, чем в дневных разговорах. Днём Лавр держался ровно — кланялся, спрашивал о здоровье, подавал руку, когда она спускалась по лестнице, и смотрел мимо, точно боялся задеть взглядом. А ночью приходил. Не звал, не объяснялся, просто открывал дверь её спальни и ложился рядом, и Лиза не гнала. Она лежала спиной к нему, слушала, как он дышит, и ждала, когда его рука ляжет ей на бедро — осторожно, будто прикосновение могло её сломать.

Они почти не говорили в эти часы. Слова днём всё портили, обрастали колкостями, недосказанным. Ночью оставалось только тело: тепло его груди у её лопаток, жёсткие пальцы на животе, уже заметно округлившемся, дыхание в волосы. Лиза ненавидела его за сомнение, за то, что он так и не поверил ей до конца, за холодное «вы» в кабинете в Стоянове. И всё равно поворачивалась к нему, подставляла губы, впускала его в себя — потому что иначе не могла дышать.

Однажды после, когда оба лежали, ещё не разомкнув рук, он проговорил ей в висок:

— Я не спрашиваю больше. Не хочу знать.

Лиза замерла. Это не было прощением. Это было капитуляцией — горькой, недоверчивой, вырванной у него вместе с гордостью. Она слышала, как бьётся его сердце у неё под ладонью — слишком часто для человека, который ни о чём не жалеет.

— А я хочу, чтобы знал, — ответила она. — Но ты не веришь.

Он промолчал. Только прижал её крепче, так что стало больно, и Лиза не отстранилась.

Дни тянулись одинаково. Дом жил вокруг неё своей жизнью: гувернантка занималась с Шуркой, Ванька уже бегал по лестницам, пугал горничных, учитель волхования приходил по средам и пятницам. Лиза ходила по комнатам с тяжестью внизу живота, и всё тело её казалось чужим — налитым, медленным, ждущим. Лавр бывал дома чаще прежнего. Сидел в кабинете за бумагами, принимал каких-то людей, о которых Лиза не спрашивала. Вечером поднимался к ней, и они снова делили постель, не деля ничего другого.

Она думала о ребёнке постоянно. О том, как он толкается под сердцем — резко, нетерпеливо, точно требует выхода. О том, что через несколько месяцев всё решится: она либо умрёт, как все жёны Стояновых, либо останется жить и тогда уже пройдёт инициацию, и дар реки войдёт в неё окончательно. И тогда никакой английский маг воды не сможет подступиться к Петербургу, пока она дышит. Она гладила живот и шептала младенцу то, что не решалась сказать мужу: «Ты мне нужен. Ты должен выжить. Ты должен выйти раньше, чем меня заберёт река».

Лавр заставал её за этим шёпотом. Останавливался в дверях, смотрел, и лицо его темнело — не от гнева, а от бессилия. Лиза поднимала глаза и молчала. Ей хотелось, чтобы он подошёл, положил руку ей на живот, признал ребёнка своим хотя бы жестом. Он не подходил.