Книга Пчела в цвете граната, страница 44 – Сания Шавалиева

Шесть утра. Ася не спит, притворяется. Сквозь ресницы видит молодые девичьи телеса в цветастых ночнушках, их тени на стенах от ночников. Где-то, наверное, страдает сердце юноши – как бы оно хотело поменяться с Асей местами, чтобы любоваться романтическими изгибами, нежными волнами ниспадающих волос. Но юноши там, а Ася здесь, и ей больше некуда деваться из этого общежития, разве что замуж. Но это такая непроглядная перспектива, как у Любки. Видно, что у неё под кроватью уже заготовлены чемоданы с приданым, больше уже некуда класть. Все претензии к женихам снижены до предела «только женись». Любка каждое утро завивает чёлку на термобигуди в надежде, что хоть кто-нибудь позарится на эту взлохмаченную кипу волос. Она завязывает тесёмки на груди ночной сорочки, тонкая ткань которой не может скрыть её готовую к ласкам упругую грудь. Из маленькой комнаты просачивается невнятное перешёптывание, кто-то стучит дверцами шкафа. Девушки собираются на работу, хмуро здороваются, чистят зубы, вздыхают над порванными колготками, достают из загашников припрятанные рубли, хлопают ладонями по бёдрам, приглаживая мятые бока юбок.

С кухни поплыли запахи еды.

Как только хлопнула дверь за последней девушкой, Ася босиком шмыгнула в туалет, затем в ванную. Под тонкой струйкой воды почистила зубы, вышла на кухню и первое, что заметила, – это сковородку, под синей крышкой которой блаженно томилась жареная картошка.

Подняла крышку. От аромата закружилась голова, хотелось сожрать картошку вместе со сковородкой, но пальчиками выцепила только два бруска. Ох! Какая услада. Нектар! Мёд! Амброзия! Ещё две дольки… ещё две… всё, хватит, это последние… не жадничай!.. увидят крыску! – рывками воровала рассыпчатую промасленную красоту, будто играла в игрушечную столовую, в которой вместо кукольных предметов были настоящие. И можно получить настоящий нагоняй, но это потом, теперь надо хоть немного сбить голод. Главное – съесть так, чтобы было незаметно, до горки взбодрить массу вилкой, создать ощущение первоначального вида. С кончика носа от напряжения капал пот. Снова и снова Ася крутила в голове одну и ту же мысль: нужно как можно скорее вернуться домой, к родителям. Тогда ей с голодухи не придётся воровать чужую картошку. Кто бы мог подумать, что жареная картошка на чужбине так мила и востребована до обжига в животе? Дома она её не замечала – картошки было полно. Отец каждый год сажал огромный огород, потом после работы по вечерам ходил с лёгкой тяпкой и окучивал до захода солнца. Осенью собранную картошку засыпали в погреб. По воскресеньям отец открывал тяжёлую рассохшуюся дверь погреба, в нос шибал сырой терпкий воздух. Освещая дорогу свечой, отец шёл вдоль сырых, заросших белыми грибами подпорок. Огонёк свечи дрожал, словно боялся того мрака, куда ступал человек. Своей паникой он вызывал тени на стенах, которые то двигались рывками, то приседали, то ползли по потолку. Отец выгружал из лотка картошку в ведро, а Ася мысленно разговаривала с картофельными привидениями. Однажды отец припозднился и не выбросил прошлогодний остаток урожая. Картофелины за лето проросли до потолка и превратились в монстров. От притока свежего воздуха и в свете свечи монстры оживали, нависали бледно-розовыми щупальцами над непрошеными гостями. Ася от ужаса визжала, долго плакала, видно было, что и отец порядком струхнул.