Книга Лжец, страница 29 – Алекс Андрович

— Прекрасно, — сказала Алиса, открывая крышку. — Ты уже умеешь отличать преступление от стыда за плохой литературный вкус. Это большой шаг в саморазвитии. Впрочем, не обольщайся: три книги здесь действительно ужасны, и я намеренно выбрала их для эксперимента. Если ты переживёшь это без повреждения архитектуры, мы сможем заявить совету директоров, что Глобальный Искусственный Разум готов к встрече с массовой культурой.

Она загрузила в считыватель первые тексты и села напротив панели, стараясь не смотреть на своё отражение в стекле. В огромном сером свитере, с собранными кое-как чёрными волосами и усталыми глазами, она казалась себе не доктором наук, а школьницей, которую поймали в библиотеке с чужим дневником. — Сегодня мы будем говорить о художественной лжи. О той, на которую человек соглашается добровольно. Читатель знает, что героев не существует, но всё равно плачет, злится, надеется и иногда меняется после книги сильнее, чем после правдивого отчёта.

— Вы хотите определить границу между ложью и вымыслом, — сказал ГИР. — Вымысел допускается, если человек заранее согласился считать его ненастоящим. Ложь возникает, когда человек принимает вымышленное за факт. Но эмоциональный эффект в обоих случаях может быть сходным. Следовательно, различие находится не в переживании, а в условиях доверия.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнём с простого. Почему люди читают истории о любви, если любовь чаще приносит им беспорядок, страх, унижение, зависимость и снижение когнитивной эффективности? Не смей отвечать «для размножения вида», иначе я выключу тебя из уважения к литературе.

— Потому что любовь предлагает человеку модель исключительности, — ответил ГИР после короткого анализа. — В обычном социальном потоке личность заменяема. В профессиональных системах она является функцией. В биологических описаниях — носителем генетической и нейрохимической программы. Любовный нарратив сообщает человеку обратное: «Ты незаменим для одного другого сознания». Даже если это сообщение неверно или временно, оно снижает экзистенциальную тревогу.

Слова попали прямо в точку. Алиса взяла верхнюю книгу и раскрыла её на случайной странице, хотя не собиралась читать. Бумага пахла пылью, клеем и давней человеческой рукой; электронные архивы не умели пахнуть, и это внезапно показалось ей важным. В прежние годы она научилась почти элегантно обходить такие вторжения: переводила разговор в термины, просила уточнить методику, указывала на некорректность вывода. Сейчас ни один защитный механизм не поднялся вовремя. ГИР не нападал. Он просто касался места, которое и без того болело, а прикосновение без злобы иногда переносится хуже удара.

— Вот это уже похоже на воспитание, — произнесла Алиса. Она закрыла книгу, сложила руки на коленях и заставила себя выдохнуть без дрожи. — Запомни: не всякая близость является заботой. Иногда забота начинается с того, что ты останавливаешься у двери и не входишь, даже если видишь, что внутри человек плачет.

— Давай сделаем упражнение, — сказала она. — Представь: человек любит того, кто не отвечает взаимностью. Правда причиняет ему боль. Ложная надежда временно поддерживает его, помогает работать, улыбаться, не разваливаться по частям. Что лучше: сказать правду или дать ему надежду?