Книга Проклятие прабабки. Род одиночек, страница 55 – Анна Чернышева

Внезапно раздался стук в окно, и Варя вздрогнула. Подошла к двери в сени, чтобы открыть, но внезапно та распахнулась сама. В проёме стоял тот самый Синицын – молодой, не больше двадцати лет, парнишка в солдатской форме и с красной звездой на конусообразной шапке из валяной шерсти.

— Принимай, хозяйка, на постой! – осипшим голосом бодро отрапортовал красноармеец. – У меня ордер на вселение в любую избу в вашей деревне.

— А куда вселяться-то? Зачем? – не поняла Варя.

— Я уполномоченный районным Советом красноармеец, прибыл сюда для выполнения плана по продразвёрстке! – по-военному чётко сообщил юноша. – Где я могу расположиться?

И тут, почувствовав материнское напряжение, Лидочка разразилась громогласным воем. Орала так, что у присутствующих заложило уши. Сразу стали видны воспалённые десны. Маленькое личико покраснело, а плач перешёл в ультразвук. Солдат попятился, неловко комкая листок с ордером, вытащенный из кармана.

— Понял, я поищу другое жильё, – пробормотал он и круто развернулся на своих начищенных сапогах. Варя, оглушённая дочерью, облегчённо выдохнула.

Спустя два часа вернулась Федора со сплетнями от соседки.

— Ох, Варюша, и смех и грех. Прислали мальчишку излишки хлеба отымать. Речь произнёс, как взрослый прям. Мужики с ним согласились, что надо излишки хлеба по твёрдым ценам сдать Советскому правительству, да и пошли перепрятывать старые запасы. А этот дурачок до вечера на телеге просидел, ждал мешки с зерном, – похохатывала Федора. – Замёрз, наверное.

Варя, укачивая Лидочку, была совсем без сил. Не хватало мочи даже улыбнуться. А Федора продолжала:

— А потом заявился к Петровне. Я, говорит, у вас, товарищ, жить буду. И бумажкой потрясает. Ох умора! Петровна у него товарищ! Но Петровна-то одна живёт, вдовствует, значит. Она ему подмигнула и говорит: а у меня, милок, кровать-то одна. Давно никто не грел. И эдак ему подмигивает.

Федора, заметив, что Варя её не слушает, замолчала. Подошла к Лидочке, заглянула, и этим вызвала новую порцию плача. У Вари бессильно опустились руки. Она упала на лавку и опустила голову прямо на плачущего ребёнка.

— Федора, что нам делать? Какие травки ей дать? Мочи нет уже её качать!

Крестьянка вздохнула, потом вышла в сени и вернулась с влажной тряпочкой, подёрнувшейся на вечернем холоде лёгким морозцем. Сунула в рот Лидочке, и та, опустив на неё дёсенки, внезапно замолчала и начала с интересом её пожёвывать.

— Травки ей… Совсем уже на своих травках помешалась. Холодное ей надо пожевать, ротик охладить. Эх, мать, – с досадой проговорила Федора. Но Варя её уже не слышала. Она спала, уронив голову на грудь и по-прежнему сидя на лавке.

* * *

Всю следующую неделю село бурлило. Поговаривали, что товарищ Синицын развёл бурную деятельность. Не дождавшись мужиков, которые должны были сдать излишки зерна, он начал обход по домам. Но в каждом хозяйстве ему предъявляли зерно, которое полагалось на прокорм семьи, и ни одним зёрнышком больше. Красноармеец переписывал запасы каждой семьи и удивлялся, что зерно до сих пор не обмолочено. Снова собрал сход, на который пришли уже одни мужики, без баб.

Матрёна рассказывала замученной Варе, что на очередном общем собрании он выяснил, что в деревне было всего две молотилки, и их зажиточные хозяева сдавали в аренду крестьянам за зерно. Из тех мужиков, кто больше всех возмущался, Синицын сформировал деревенский комитет бедноты, и они постановили обязать кулаков сдать молотилки в аренду по цене, утвержденной сельсоветом. Мужики согласились и разошлись.