Книга Книга мертвых, страница 77 – Валерий Шарапов

Так, а вот это новость так новость. Советский Союз разрывает дипломатические отношения с Израилем после взрыва бомбы на территории советского посольства в Тель-Авиве, когда были ранены два дипломата. Взрыв — это такой израильский ответ на «дело врачей» и кампанию по борьбе с космополитами. Ох, чувствую, выпустили мы джинна из бутылки, протолкнув создание национального еврейского государства. Думали, будут они нам добрые друзья, примутся ударно строить социализм. А оно вон как получилось. Моментально легли под империалистов и агрессивны до удивления — сразу же сцепились со всеми соседями, начав захват земель. Война теперь там, похоже, на столетия…

У Бурлака кипа журналов и газет. Читаю, пытаюсь анализировать, чтобы быть в форме.

День. Другой. Третий. Вот уже и февраль настал и плавно устремился вперед. Ничего не меняется в этом тихом местечке рядом с игрушечной фабрикой. Время течет неумолимо, уныло. И как-то бесполезно.

Мои враги считают, наверное, что я уже за тридевять земель. А я здесь. Под боком. Готовый нанести удар. И пока еще не имеющий ничего, чтобы его нанести.

Затворничество действовало на меня удручающе. По большому счету козырных карт у меня было на руках немного. Железнодорожник, который то ли поможет, то ли нет. И мирный профессор-филолог — который то ли узнает, то ли нет.

Одиночество и бездействие — это такие металлические провода, которые отлично проводят высокое напряжение отчаянья и тоски. Особенно когда твой мир рассыпается на куски, а ты не в состоянии ничего сделать.

Я отодвинул от себя журналы и произнес:

— Пойду воздухом подышу.

Бурлак кинул на меня быстрый взгляд и кивнул:

— Дело хорошее.

Днем я сидел безвылазно в доме. А когда приходила ночь, выходил на крыльцо, накинув полушубок.

Вдали весело свистел паровоз, таща в Москву почтово-пассажирский поезд. Дымила фабрика имени Клары Цеткин, производя игрушки, которые так ждали дети, и еще что-то хитрое, оборонное и секретное. Она работала круглосуточно, в ней тускло светились окна. Коптящий «минарет» трубы был усеян россыпью электрических огоньков и целился в низко висящую обкусанную голубую луну.

Я задрал голову. Моя измученная душа открывалась звездному небу. За время бездействия это стало таким ритуалом, а одновременно защитой и наказанием для меня.

Вид звездного неба над головой не вдохновлял меня, как великого философа Канта, а холодил, пробирая до печенок. Разум будто бы был готов сдаться перед бесконечной Бездной и Вечностью. Я вглядывался в Бездну, и она вглядывалась в меня.

Что наш миг жизни перед Вечностью? Моргнула Вечность — и нет нас всех, и нашей беготни, переживаний, идеалов и позора. Ничего нет. Есть что-то иное, такое же бессмысленно приходяще-проходящее. И еще есть «пастухи», идущие сквозь время. Которые пытаются решать все за нас и только ради себя.

— Философ доморощенный, — вслух произнес я, ощущая, что руки дрожат.

И сдалось мне это звездное небо? Никогда не отличался приверженностью к астрономии, но ковш Большой Медведицы всегда мог найти. А теперь вот высматриваю пояс Ориона.

Где он, кстати? Да вон. Яркие звезды действительно похожи на пояс. Как говорил железнодорожник: ему молятся «пастухи» — жрецы Осириса. Какая в нем сила? Да, скорее всего, никакой, кроме силы заблуждения. Но она настолько мощная, что тысячелетиями вдохновляет на поступки загадочных манипуляторов.