Книга Бусина из муранского стекла, страница 19 – Анна Боронина

— Я приму решение до заката солнца, – уронил он тяжело, но Лучиана не видела сомнений на его лице.

Он уже знал, что решил, его останавливали лишь последствия, которые его решение навлечет на род Паццо. Род, к которому ей так не повезло принадлежать.

* * *

— Он ее приговорит. – Симонетта лихорадочно ходила по своим покоям, заламывая тонкие руки. – Джаккомо, ты же знаешь! Мы должны что-то сделать!

Домашняя симара насыщенного серо-серебристого, почти стального цвета тревожно разлеталась от ее шагов.

Служанок Симонетта отослала еще четверть часа назад, как только на пороге появился Джаккомо – мрачный, под стать дню за мелкими, ромбовидными стеклышками окон. Рим хмурился тучами, небо потяжелело и давило на город.

— Мама, per favore^[9], успокойся. – Джаккомо пришлось встать на ее пути и, мягко направляя, усадить в изящное кресло у окна. – Мы дождемся решения Совета и не будем торопиться.

— Я не хочу смотреть, как ее сожгут на площади, словно преступницу! – Симонетта попробовала было вскочить, – когда она нервничала, раскрывалась порывистость ее натуры, то, что она тщательно скрывала от посторонних глаз, то, что диктовала ей ее магия, – но Джаккомо мягко удержал.

— Ее не сожгут, – успокаивающе проговорил он.

— Будто ты не знаешь своего отца! Что лучина – вспыхивает, а потом думает.

— Мама, это была именно что вспышка. Ты думаешь он позволит, чтобы кто-то узнал о произошедшем? Лучиана не пострадает.

— Весь город был в Соборе во время ритуала! А кто не был, тому уже рассказали. Слухи в Риме расползаются быстрее, чем вспышки чумы летом.

Джаккомо отошел к окну, выглядывая, отмечая, что стража сменилась, и, сложив руки на груди, сказал, понизив голос:

— Они обсуждали брак Лучианы с Паскари. Половина голосов Совета за то, чтобы выдать Лучиану замуж, как и планировалось.

— Не может быть, – покачала головой Симонетта.

Рубиновые серьги качнулись в ушах, подчеркивая белизну ее безупречной шеи; даже трое родов и несколько неудачных беременностей не оставили следа на прекрасной Симонетте. Она, как и все женщины полуострова, не могла в полной мере использовать свою магию. Девушек не обучали, в отличие от наследников, пользоваться магией. Так – легкие простые заклинания, ничего серьезного. Но магия продлевала жизнь, давала молодость. И это было единственным, что оставалось доступным для женщин. Не везде, где-то нравы были свободнее, но в Риме вся власть была у Верховного мага. И его сторонников.

Их женам надлежало служить украшением и рожать наследников, укреплять власть мужей и рода, куда они входили после свадьбы. Контролировать свой дар и передавать его наследникам.

Лучиане же передавать было нечего. Ее дар был другим, и это вызывало в Симонетте не только сильную тревогу, но и гордость. Симонетта была из рода Боскони, а они иначе смотрели на мир и то, кому положено колдовать, а кому нет. В роду Симонетты быть артефактором – значило держать в своих ладонях власть. И теперь Симонетта, кроткая и нежная Симонетта, так умело успокаивающая вспышки гнева мужа, надеялась, что ростки знаний, которые она тайком передавала своим детям, прорастут и сделают этот мир лучше.

Но Лучиана! Она не хотела, чтобы что-то случилось с ее Лучиком.

— Даже если Галеацио сможет все замять в Риме, старый Паскари сразу поймет, что Лучиана – не просто маг, а артефактор, – сказала Симонетта, тревожно постукивая кончиками пальцев по позолоченному подлокотнику. – А что твой друг?