Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 168 – Анастасия Понамарёва

Дома стояли на своих местах, но были мертвы. Окна — тёмные, пустые глазницы, в которых гнездилась тьма и ветер. Кое-где зияли дыры в крышах, просевшие балконы угрожали обвалом, грозя превратиться в груду битого кирпича. Стены покрылись зелёным, живым ковром мха, сизыми разводами плесени и багряными одеялами дикого винограда, добравшегося уже до третьего этажа. Деревья, когда-то аккуратно подстриженные заботливыми руками городских служб, теперь буйно разрослись, их могучие корни-удавы безжалостно взламывали асфальт, а ветви-щупальца нагло прорывались в окна, впуская дикую жизнь внутрь человеческих жилищ. Природа медленно, неумолимо и беззвучно пожирала творение рук человеческих, и этот процесс был одновременно ужасающим в своём равнодушии и прекрасным в своей первозданной мощи.

Я шла по главному проспекту. Ветер гулял между высотками, как единственный полноправный хозяин, поднимая вихри сухих листьев, обрывков старых газет с нечитаемыми уже заголовками и лёгкого, вечного пластикового мусора. Вывески магазинов выцвели и облупились, названия стёрлись, некоторые упали, разбившись вдребезги на тротуаре в осколки стекла и пластика. Из разбитой витрины ювелирного магазина на меня смотрел пустой манекен в истлевшем, посеревшем свадебном платье, его пластиковая, когда-то милая улыбка казалась теперь зловещим, безумным оскалом.

— Всего десять лет, — прошептала я, и мой голос, громкий и чужой, затерялся в ветре. — ТИТР, как? Как за такой миг всё могло так... измениться?

— Десять лет для экосистемы, не сдерживаемой антропогенным воздействием, — раздался в моём коммуникаторе ровный голос ТИТРа. — Более чем достаточный срок для начала процесса сукцессии. Цивилизация, особенно хрупкая технологическая, подобна слою лака на поверхности планеты. Достаточно одного сбоя...

— Достаточно, чтобы мы исчезли, — договорила я тихо.

Вдалеке, где-то в глубине улиц, раздался протяжный, тоскливый вой одичавшей собаки. Ему почти сразу ответил другой, чуть ближе. Хозяевами положений здесь были они. И птицы, чьи гнёзда теперь виднелись в рекламных щитах. И природа. Не люди.

Наконец я свернула в свой двор. Сердце заколотилось чаще, глухо и гулко, как барабан в гробовой тишине. Не от паники, а от странной смеси предвкушения и страха — страха, что идеальные, хрустальные воспоминания не совпадут с суровой реальностью. Вот он. Мой дом. Не такой, каким я его хранила в памяти — яркий, ухоженный, пахнущий маминой выпечкой, — но... целый. Крыша на месте, хоть и покрылась мхом. Стены стоят, хоть и потемнели. Окна выбиты, и из них, как зелёные водопады, свисали лианы дикого винограда, образуя живые, колышущиеся на ветру шторы. Палисадник, за которым когда-то с такой любовью ухаживала мама, превратился в непроходимые, буйные, по-тропически яркие джунгли из лопухов в рост человека, крапивы и кустов сирени, разросшихся до размеров настоящих деревьев и образовавших настоящую чащу.

Я остановилась у калитки. Ржавая железная цепь болталась на замке, который кто-то когда-то сорвал одним мощным, отчаянным ударом. Я отодвинула калитку, и та издала протяжный, скрипучий, мучительный звук, похожий на стон, нарушивший давящую, священную тишину этого места.

Я вошла во двор. И замерла, затаив дыхание.

Прямо передо мной, под сенью гигантской, разросшейся яблони, вся усыпанной мелкими дикими яблочками, лежала огромная, упитанная, прекрасная лиса. Она грелась на последних лучах закатного солнца, её рыжий мех отливал чистым, живым золотом, а чёрные лапы и кончик хвоста были будто обмакнуты в чернила. Рядом, на корявой ветке старого клёна, сидела важная, блестящая синевой ворона и с холодным, безразличным, почти аналитическим любопытством смотрела на новую гостью. Они не испугались меня. Они не бросились прочь. Они смотрели на меня со спокойным, полным достоинства безразличием, как на ещё одно животное, случайно забредшее на их территорию. Их территорию. Они были здесь хозяева.