Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 170 – Анастасия Понамарёва

Камень поддался с глухим скрежетом, обнажив влажную землю и маленькую, покрытую бурыми пятнами ржавчины жестяную коробку из-под леденцов. Пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, слегка дрогнули, когда я открыла её. Внутри, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал запасной ключ. Рядом — несколько потускневших монет и маленький, высохший, рассыпающийся от прикосновения в пыль цветок, который я, семилетняя, положила туда «для красоты».

Ключ с сопротивлением, со скрипом, будто не желая нарушать покой, вошёл в замочную скважину чёрного хода. Дверь, подавшись, издала долгий, жалобный стон, и передо мной открылось царство тишины и пыли. Воздух внутри ударил в ноздри — тяжёлый, спёртый, смертный. Пах затхлостью, гниющим деревом, плесенью и чем-то ещё, едва уловимым — призрачным, сладковато-горьким ароматом былой жизни, намертво запечатанным в эту ловушку времени.

Я замерла в узком коридоре, позволив глазам привыкнуть к полумраку. Луч света из открытой двери выхватывал из темноты знакомые, пронзительно родные очертания. И фотографии в рамах. Они всё ещё висели на стенах, покрытые толстым слоем пыли, но с тех же самых мест на меня смотрели неузнаваемые, счастливые лица.

Вот я, маленькая, на первой линейке, с огромным белым бантом. Вот семья на пикнике, отец смеётся, мама с сияющими глазами смотрит на него, а я тяну руку к фотоаппарату. А вот... мой день рождения. Тот самый, последний. Огромный торт с лебедями из крема, который мама делала всю ночь. Мне исполнилось девять. А через две недели всё закончилось.

Я прошла дальше, в гостиную. Запылившийся диван всё так же стоял на своём месте. На полу лежал ковёр, когда-то яркий, с восточным узором, теперь серый и безликий от вековой грязи. Мои пальцы, почти против воли, коснулись холодного, пыльного экрана телевизора. По субботам мы смотрели тот самый сериал, «Гримм», где добро всегда побеждало зло. Наивная, прекрасная сказка для наивного, умершего мира.

Вдруг, откуда-то сверху, со второго этажа, донёсся тихий, но отчётливый шорох. Ледяная волна адреналина ударила в виски. Неужели нашли? Моя рука молнией рванулась к бластеру на бедре. Я замерла, слившись с тенью, вслушиваясь в каждый звук. Затем — ещё один шорох, на этот раз ближе. Я медленно, бесшумно, как призрак, двинулась к лестнице.

На полпути вверх, из темноты спальни родителей, на меня уставились два горящих изумрудных угля. В следующее мгновение из двери метнулась тень. Я едва сдержала рефлекторный выстрел, когда существо с тихим ворчанием прыгнуло на перила, а оттуда — вниз, в гостиную, и исчезло в полумраке. Это был большой, тощий, одичавший кот. Он жил здесь. Это была его территория.

Я медленно выдохнула, переводя бластер в режим безопасности. Напряжение ушло, сменившись новой горечью. Даже коты выжили. А люди... Нет. Не сейчас.

Я поднялась по лестнице, и каждая ступенька издавала тот самый, знакомый до боли скрип. Дверь в мою комнату была приоткрыта. Я вошла.

Комната была такой, какой я её оставила в то утро, когда мы собирались на речку. Раскиданные на столе учебники, тетради, листы с рисунками на полях. Всё покрыто равномерным серым слоем пыли, бумага пожелтела и стала хрупкой, как осенние листья. На стене — постер с какой-то давно забытой поп-группой.