Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 101 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Я считаю не для того, чтобы быть точным, — сказал Бух, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Я считаю, чтобы понять, сколько у нас времени. Когда кончатся патроны — мы умрём. Я хочу знать, когда это случится.

Перевернул страницу, и бумага зашелестела, как сухие листья, и его пальцы сжали ручку, оставляя на бумаге новый столбец цифр.

— Если мы будем стрелять только в крайнем случае, — продолжил Бух, и голос его стал ровным, как дыхание, — патронов хватит на три дня. Если мы будем отбивать атаки — на один. Если подвоза не будет через три дня — мы останемся без боеприпасов. Тогда мы будем только наблюдать. И ждать.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край ящика, чувствуя, как холод проступает сквозь доску, как боль в колене отдаётся привычной волной. Смотрел на Буха, на его блокнот, на его пальцы, которые уже записывали последние цифры, и в груди поднималась уверенность, что этот человек был тем, кто держит их на плаву.

— Скажи нам, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся, — когда останется тридцать патронов. Мы тогда решим, что делать.

Бух поднял голову, и стёкла его очков блеснули в свете фонаря. Взгляд его был сосредоточенным, как у человека, который принял задачу.

— Тридцать патронов, — повторил он, и голос его был ровным, как у диктора, который зачитывает отчёт. — Я скажу вам, когда останется тридцать. Это — наш рубеж. За ним — пустота.

Кеды сидел в своей нише, и его пальцы сжимали кружку, и лицо его было бледным, но в глазах появилась уверенность, которой не было раньше.

— Бух, — сказал он, и голос его был тихим, но ровным, — ты считаешь всё. Даже время. Ты — наш календарь.

Бух покачал головой, и в его взгляде мелькнула тень усмешки — невесёлой, но человеческой.

— Я не считаю время, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я считаю ресурсы. Время — это то, что остаётся, когда ресурсы заканчиваются.

Закрыл блокнот, и бумага зашелестела, как сухие листья, и его пальцы обвели обложку, как будто он прощался с ней. Положил блокнот в вещмешок, и ручка звякнула о металлическую пряжку, издав глухой звук, как удар камня о камень.

Романов поднялся, и ящик скрипнул под его весом. Смотрел на своих людей — на Буха, который убрал блокнот, на Кеды, который сжимал кружку, на Деда, который дремал в своей нише, на Очков, который смотрел в темноту, — и знал, что они были частью этого учёта, частью этих цифр, которые держали их в реальности, когда всё остальное пыталось утянуть их в хаос.

— Мы выживем, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Потому что у нас есть Бух. У нас есть цифры. И мы знаем, сколько у нас времени.

Смотрел на серое небо, которое виднелось сквозь щель в брезенте, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало. Но они были готовы. Они знали свои цифры. И это давало им силу.

Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Серый свет, пробивавшийся сквозь облака, ложился на глину бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый камень, каждая травинка казалась резкой, выпуклой, как на старой фотографии, где всё застыло в ожидании. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь, которая въелась в землю и не уходит даже после дождей. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани, которая прилипает к телу и не высыхает.