Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 102 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Очки лежал на бруствере, вжавшись в глину, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое не отличалось от окружающего ландшафта. Термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его спине, отражая тепловое излучение тела, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли кружить над ними в любой момент. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали бинокль — старый, с потёртой кожей и выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, — и на костяшках выступили белые пятна от напряжения, которое не ослабевало даже в минуты кажущегося покоя. Оптика была направлена вперёд, на лесополосу, которая тянулась на горизонте чёрной, обугленной полосой, и в её изгибах угадывались контуры старых траншей и воронок, которые остались от прошлых обстрелов.

Глаза его, даже сквозь стёкла очков, были острыми, как лезвие, и они не моргали, когда он вглядывался в серую даль, пытаясь различить каждое движение, каждый оттенок, который мог выдать присутствие врага. Считал секунды, как считал их всегда, когда был на посту, — одна, две, три, — и время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Ветер стихал, и тишина становилась плотнее, как вата, которая заполняет уши, и в этой тишине слышно было только, как собственное сердце бьётся ровно, как пульс отдаётся в висках, как дыхание становится поверхностным, чтобы не давать пара, который мог бы выдать его позицию.

Лесополоса была пустой. Чёрные стволы деревьев, обгоревшие и голые, торчали из земли, как пальцы, и между ними виднелись просветы, в которых угадывались тени, которые не были живыми. Очки смотрел на эти просветы, и его глаза скользили по каждому из них, как по страницам книги, которую нужно прочитать до конца, чтобы понять, что в ней написано.

И вдруг — движение. Слабое, почти незаметное, как тень, которая скользит по земле, но оно было слишком ровным, слишком механическим, чтобы быть случайным. Два силуэта, которые двигались вдоль оврага, который тянулся вдоль лесополосы, и их движения были осторожными, с паузами, как у людей, которые знают, что их могут увидеть. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели, а в груди сердце на мгновение остановилось, чтобы забиться чаще.

— Степаныч, — шепнул Очки, и голос его был тихим, почти беззвучным, как дыхание, которое вырывается сквозь зубы. — Там, за лесополосой, движение. Два человека. Идут вдоль оврага.

Романов поднялся из траншеи, и его движение было бесшумным, как у кошки, которая ступает на мягкие лапы. Приблизился к брустверу, и его тело вжалось в глину рядом с Очками, и он почувствовал, как холод земли проступает сквозь ткань формы, как глина прилипает к рукам, как дыхание становится ровным, чтобы не выдать себя. Рука его потянулась к тепловизору, который лежал рядом — небольшому, серому прибору с чёрным объективом, который поблёскивал в сером свете, как глаз ночного зверя.

Поднёс тепловизор к глазам, и мир исчез. Вместо серого неба и чёрных стволов деревьев — чёрное пространство, в котором двигались белые пятна, как призраки, которые не знают, что их видят. Два силуэта, яркие, как пламя, которые переливались при каждом движении, — человеческие фигуры, которые двигались медленно, с остановками, как будто они сканировали пространство, прислушивались к звукам, искали угрозу.