Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 106 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов закрыл глаза, хотя в темноте это не имело значения, и его мысли потекли медленно, как глина, которую месишь руками. Вспомнил тот день — 2003 год, осень, мокрая земля, которая пахла кровью и дымом. Они сидели в окопе, вжимаясь в глину, и ждали, когда начнётся обстрел. Тишина была такой же плотной, как сейчас, и он слышал собственное сердце, которое билось так громко, что казалось, его слышно на километры. Тогда он боялся. Боялся, что его убьют, что он не вернётся, что его тело останется в этой глине, как оставались тела других, которых он видел. Но страх прошёл. Не сразу, не за один день, но он прошёл. И когда он прошёл, осталась пустота — та самая, которая была хуже страха, потому что она не давала тебе повода прятаться, не давала тебе повода быть осторожным.

И сейчас, в этой тишине, он чувствовал ту же пустоту. Она была холодной, как глина, и твёрдой, как сталь, и она была частью его, как боль в колене или шрамы на руках. Не боялся. И это было самым страшным — не то, что враг придёт, не то, что дрон найдёт их, а то, что он перестал бояться, и это делало его уязвимым, как ребёнка, который не знает, что огонь обжигает.

Кеды снова заворочался, и доски скрипнули, и его голос разорвал тишину, как нож, который режет бумагу:

— Степаныч, а ты всегда был таким? Ну, не боялся?

Романов открыл глаза, но не увидел ничего — только черноту, которая была такой же плотной, как глина. Пальцы его сжали край ящика, и он почувствовал, как холод проступает сквозь кожу, как боль в колене отдаётся привычной волной.

— Нет, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой войны. — Я боялся. В 2003-м я боялся. Я боялся смерти, боялся боли, боялся того, что не вернусь. Но страх прошёл. Он не исчез — он просто стал частью меня. Как глина, которая прилипает к сапогам. Ты не замечаешь её, но она всегда с тобой.

Кеды замолчал, и тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона.

Романов сидел в темноте, слушая тишину, и знал, что она — их единственный враг, который не стреляет, не жужжит, не взрывается, но который медленно убивает их, заставляя их слушать самих себя. И знал, что завтра тишина закончится, что небо снова наполнится гулом, и они снова будут падать, прятаться, бороться. Но сегодня, в этой тишине, он был жив. Слышал своё сердце. Слышал свою жизнь.

Считал удары. Один, два, три.

Утро вползло в траншею серым, влажным светом, который пробивался сквозь облака, как молоко, разлитое по небу, и падал на глину бледными, призрачными полосами. Запах сырой земли смешивался с запахом гари и пороха, который не уходил даже после ночи, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая грязь, которая въелась в каждую складку формы, в каждую пору кожи. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как где-то далеко гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую, нестабильную субстанцию, которая может лопнуть в любой момент, как перетянутая струна.

Романов поднялся из блиндажа, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, разливаясь от сустава к икре, как застоявшаяся вода. Потянулся, и позвоночник хрустнул, отдаваясь в плечах тупой болью, которая была такой же привычной, как запах пота и оружейной смазки. Глаза привыкли к серому свету после полумрака блиндажа, и он прищурился, когда ветер коснулся его лица, принося с собой запах свежей гари, который был сильнее, чем обычно, и в нём чувствовалась новая нота — резкая, химическая, как кислота, которая щипала в ноздрях и оседала на языке металлическим привкусом.