Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 108 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— В блиндаж! Быстро!

Поднялся, чувствуя, как глина прилипает к его рукам, как боль в левом колене отдаётся острой волной, когда он рванул к входу в блиндаж. Кеды был рядом, его лицо было бледным, но он двигался быстро, как человек, который учился падать и вставать, и его пальцы сжимали автомат, и он не отставал от Романова. Бух уже был у входа, его блокнот был в руках, и он нырнул в темноту, как рыба, которая уходит в глубину. Дед спускался медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, но он не останавливался, потому что знал цену каждой секунды. Очки спрыгнул с бруствера, и его бинокль был у груди, и он был последним, кто нырнул в блиндаж, как тень, которая исчезает в темноте.

Свист повторился. Три раза — нарастающих, пронзительных, которые резали уши, как нож, и каждый раз земля вздрагивала, и глина взлетала вверх, оставляя за собой воронки, которые дымились, как раны, которые не заживают. Но взрывы были дальше — на сотни метров от них, как будто артиллерия стреляла наугад, по квадрату, который был слишком большим, чтобы найти их маленькое укрытие. Романов сидел в блиндаже, чувствуя, как вибрация проходит сквозь землю, как она передаётся через стены, через доски, через тело, как она становится частью его, как пульс, который бьётся в такт с ударами снарядов.

В блиндаже было темно, как в могиле, и пахло сырой глиной и потом, который выступал на лбу у каждого. Кеды сидел в своей нише, и его пальцы дрожали, когда он сжимал автомат, и лицо его было бледным, с испариной, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Они нас видят? — спросил Кеды, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть, но не мог.

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нота — спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты понимаешь, что паника — это единственное, что может убить тебя быстрее пули.

— Нет, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Они видят квадрат. Они стреляют по координатам. Если мы не светимся — они нас не найдут.

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Пальцы его ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.

Дед сидел в своей нише, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Подавил его, прижимая ладонь ко рту, и его выцветшие глаза смотрели в темноту, как у человека, который видел это сотни раз.

— В Чечне это было каждый день, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Привыкаешь. Но не перестаёшь бояться.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень понимания. Знал, что Дед был прав — страх не исчезает, он просто становится частью тебя, как шрамы на руках или боль в колене.

— Бойся, — сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь, которая не гнётся. — Но не паникуй. Паника — это смерть.

Свист стих, и тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов сидел в темноте, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который смотрел на вход, — и знал, что они выжили.