Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 111 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Контузия, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой войны. — Лежи, не двигайся. Пройдёт.

Очки попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип, который был похож на звук, который издаёт старый двигатель, который глохнет на морозе. Романов положил руку ему на плечо, и его пальцы были твёрдыми, но осторожными.

— Молчи, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Ты оглушён. Твои уши работают, но они не слышат. Не двигайся. Дай им время.

Повернулся к остальным, и его голос стал командным, как приказ, который не обсуждается:

— Всем — затихнуть. Ждать. Не светиться. Не дышать громко. Дрон может быть рядом.

Тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как Кеды дышит, как Бух записывает что-то в блокнот — шорох бумаги, который был почти неслышным, но отчётливым, как шелест листьев на ветру. Дед не кашлял — он подавлял кашель, прижимая ладонь ко рту, и только его дыхание, которое было хриплым, но ровным, нарушало тишину.

Романов сидел рядом с Очков, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на него — на его бледное лицо, на кровь, которая стекала по шее, на его глаза, которые были полузакрыты, как у человека, который борется с сознанием. Пальцы его сжали плечо Очков, и он чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как пульс замедляется, как он постепенно возвращается к жизни.

Звон в ушах начал стихать, превращаясь в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине. Романов прислушался к тишине, и в этой тишине не было ничего, кроме их дыхания и капель воды, которые падали с брезента, и он знал, что они выжили.

Но Очки был ранен. Контузия — это не пуля, но это тоже рана, которая может убить, если не дать ей время зажить. Знал это по себе — по своему опыту, по своему телу, которое помнило все взрывы, которые оно пережило. И знал, что Очки вернётся. Должен был вернуться.

— Всё, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы живы. Мы — земля. Мы — невидимы. Мы будем ждать.

Смотрел на темноту, на глину, которая была их домом, и знал, что это — только начало. Но они выжили. И они будут выживать.

Темнота в блиндаже стала плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружала их со всех сторон, как могильный саван, не пропускающий ни света, ни звука, только запах кордита и пыли, который оседал на языке горьким, металлическим привкусом. Звон в ушах Очков был единственным, что существовало в этом мире, — высокий, пронзительный тон, который не исчезал, не становился тише, а просто был, как шум моря в раковине, который заполняет всё пространство, не оставляя места для других звуков. Глаза его были открыты, но он не видел ничего — только черноту, в которой не было ни проблеска, ни ориентира, только пустота, которая давила на зрачки, как бетонная плита. Пальцы его лежали неподвижно, как у мёртвого, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив, что его организм борется с шоком, который захлестнул его тело, как волна, которая накрывает корабль, утягивая его на дно.