Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 112 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Романов сидел рядом на корточках, чувствуя, как глина прилипает к коленям через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Пальцы его сжимали руку Очков — она была холодной, с тонкими пальцами, которые лежали безжизненно, как перчатки, сброшенные на пол. Чувствовал, как пульс бьётся под кожей — ровно, но слабо, как у человека, который балансирует на грани, между сознанием и пустотой. Запах крови смешивался с запахом пыли и кордита, и этот коктейль был резким, почти удушающим, как кислота, которая оседает в лёгких, не давая вздохнуть полной грудью.

— Ты живой, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же теплота, которая появляется, когда говоришь с тем, кто не может ответить. — Слышишь меня? Ты живой. Отдыхай. Мы здесь. Мы тебя не бросим.

Слова вырвались из его губ, как дыхание, но Очки не слышал их — только видел движение губ Романова, которое было смазанным, нечётким, как старая фотография, на которой ничего не разобрать. Звон в ушах перекрывал всё, делая мир глухим, далёким, как воспоминания, которые уходят, оставляя только пустоту. Пальцы его дрогнули — слабо, почти незаметно, — и он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип, который был похож на звук, который издаёт старый двигатель, который глохнет на морозе.

Романов увидел движение губ Очков, но не услышал слов. Наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Очков, и он почувствовал его дыхание — тёплое, но поверхностное, как у человека, который не может сделать глубокий вдох.

— Всё хорошо, — сказал Романов, и голос его стал тише, почти шёпотом, как у человека, который говорит с ребёнком, который боится темноты. — Пройдёт. Лежи.

Повернулся к Буху, который сидел в своей нише, сжимая блокнот, и его пальцы были неподвижны, как у статуи, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив. Стёкла его очков блеснули в темноте, когда он поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом Романова.

— Воды, — сказал Романов, и голос его стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Чай. Тёплый. Ему нужно пить.

Бух кивнул, и его пальцы зашевелились, открывая вещмешок, и он достал термос — старый, с потёртой поверхностью, с пробкой, которая скрипела, когда он откручивал её. Запах чая — слабый, травяной, смешанный с запахом пластика и железа — разнёсся по блиндажу, смешиваясь с запахом пыли и кордита, создавая странный, почти успокаивающий коктейль, который оседал в ноздрях, как воспоминание о доме, которого уже не было.

Романов взял термос, и его пальцы сжали металл, который был тёплым, почти горячим, и этот жар проходил сквозь кожу, согревая пальцы, которые застыли от холода. Повернулся к Очков, и его рука скользнула под его голову, приподнимая её, и он почувствовал, как его тело напряглось, как он попытался сопротивляться, но не смог.

— Пей, — сказал Романов, и голос его был тихим, но твёрдым, как у человека, который не принимает отказа. — Тёплый чай. Это поможет.

Поднёс кружку к губам Очков, и он почувствовал, как пар касается его лица, как запах чая проникает в ноздри, как жидкость касается его губ — тёплая, почти горячая, которая обжигает, но согревает. Открыл рот, и чай потек по его языку, по горлу, оставляя за собой тепло, которое разливалось по груди, по животу, по всему телу, как тёплая вода, которая заливает замёрзший механизм, возвращая его к жизни.